Начиная нашу переписку, мы щеголяли остроумием, а чем мы занялись потом? Не стану и напоминать Вам об этом. Вот как мы расправляемся с ученостью. Есть Латинская поговорка, проповедующая золотую середину; садясь за письмо, я горел желанием наговорить Вам массу резкостей, так что благодарите греческий за то, что оно вышло столь нежным. Это не означает, что я простил укоренившуюся в Вас привычку лицемерить, но покуда я писал, дурное настроение мое слегка исправилось. Не сожалейте о путешествии в Италию, если Вы еще туда не собрались. Погода там нынче стоит ужасающая - холод, дождь и пр. Нет ничего противнее страны, не привыкшей переносить два этих бедствия. Прощайте. Хотелось бы мне знать, где Вы.— Еррсооо (Крепись).
Так заканчивается одно греческое письмо.
Р. S. Раскрывая книгу, я нахожу там две травинки, сорванные в Фермопилах, на холме, где погиб Леонид. Как видите, это — реликвия.
29
Четвергу <5 ноября) 1842.
Не хотите ли послушать сегодня со Мною итальянскую оперу? По четвергам у меня — ложа, которую я снял вместе с кузеном и его женою \ Они путешествуют, и я покуда — единственный хозяин; Вам надо бы взять с собою Вашего брата или кого-либо из Ваших родственников, которые не могут меня знать. Поверьте, приходом своим Вы доставите мне живейшее удовольствие. Дайте мне ответ до шести вечера, и я Вам сообщу номер ложи; по-моему, сегодня они дают «La Cenerentola» ^2. Выдумайте какую-нибудь милую историю,— но прежде сообщите ее мне,— объясняющую мое присутствие; однако, выдумывая‘историю, непременно предусмотрите для меня возможность беседовать с Вами.
зо
Пятнииа утром, <4 ноября) 1842.
Покорнейше 'благодарю Вас за то, что Вы вчера пришли \ доставив мн» величайшее удовольствие. Надеюсь, Ваш брат не обнаружил в нашт41 встрече ничего невероятного. У меня есть для Вас этрусская печатка -та, какою пользуетесь Вы, совсем мне не нравится. При первой же mvype че я Вам дам другую. Вот страничка с греческим текстом, которую я приготовил для Вас; когда Вы снова погрузитесь в научение классических языков, она Вам пригодится.
31
Париж, вторник вечером» (8 ноября 1842?')'
Я совершенно Вас не понимаю и не могу удержаться от того, чтобы не назвать отчаяннейшею из кокеток. Первое Ваше письмо, в котором Вы сообщаете, что не хотите более со мною знаться, повергло меня в дурное расположение духа, и я не стал Вам тотчас отвечать. Вы сообщаете также,— чрезвычайно любезно,— что не хотите меня видеть из страха, как бы потом не скучать по мне. Если не ошибаюсь, за шесть лет 41 мы виделись шесть или семь раз, а подсчитывая минуты, провели вместе не более часов четырех, притом половину времени молча. Однако ж зна комы мы друг с другом довольно для того, чтобы Вы ко мне прониклись некоторым уважением, что Вы и доказали мне в четверг. Мы знаем друг друга даже больше, чем люди, которые часто видятся в свете, с тех пор, как стали достаточно свободно обмениваться мыслями в письмах. Согласитесь, что для моего самолюбия не очень-то лестно сознавать, что после шести лет знакомства Вы так со мною обходитесь. Впрочем, коль скоро я не властен побороть Ваши решения, все будет так, как хотите Вы, и все же, я полагаю, что не видеться нам — просто ыелепр. Прошу прощения за это не слишком вежливое и не слишком дружелюбное слово, но, к несчастью, оно верно, по крайней мере иа мой взгляд. В послед яий вечер я нисколько над Вами не подтрунивал. И даже нашел в Вас довольно доверительного отношения к себе. Что же до античной печатки,— ее Вы увидите на этом письме,— она по-прежнему в Вашем распоряжении, только скажите, где мне отдать Вам ее, вернее, как ее Вам дослать. Не будемте нарушать «eternal fitness of things» 412. Взамен я ничего не прошу, так как Вы обыкновенно отказываете мне во всем, о чем бы я ни попросил Вас. И если Вы полагаете, что видеться со мною — дурно, разве не дурно поступаете Вы, продолжая переписку? Коль скоро я не сЬшшком силен в Вашем катехизисе, вопрос этот так и остается запутанным для меня. Возможно, я слишком с Вами суров, но Вы причинили мне боль, а я не могу так же легко, как Вы, лакомясь пирожными, выбросить из сердца то, что в нем засело. Право, на это способен лишь Цербер.
32
Вторник вечером, (15 ноября) 1842.
Сдается мне, я ничего не потерял в ожидании Вашего ответа,— он так и дышит злобою. Но злоба, поверьте, не к лиду Вам, оставьте этот стиль и вернитесь к привычному кокетливому тону, который так чудесно Вам подходит. Желание видеть Вас было бы с моей стороны величайшей жестокостью, ибо Вам от этого стало бы так дурно, что для исцеления Вашего понадобилось бы неслыханное количество пирожных. Не знаю, с чего Вы взяли, будто у меня тьма друзей во всех концах света. Ведь Вам превосходно известно, что у меня есть один лишь друг, вернее подруга, в Мадриде \ Поверьте, я бесконечно признателен Вам за великодушие, какое Вы проявили в тот вечер, когда мы слушали итальянцев". Я ценю, как и должно, снисходительность, с какою Вы целых два часа показывали мне Ваше личико, и я, должен признаться, был им совершенно очарован, равно как и волосами Вашими, которые я никогда не видел так близко; что же до утверждения, будто Вы не отказывали ни в одной моей просьбе,— Вам уготовано несколько миллионов лет чистилища за эту чистейшую ложь. Я замечаю горячее желание Ваше иметь мой этрусский камень, но коль скоро я великодушнее Вас, я не стану повторять вслед за Леонидом: «Приди и возьми!», я лишь еще раз осведомлюсь, как я могу послать его Вам. Не помню, когда это я сравнивал Вас с Цербером 2} однако нечто общее у Вас с ним есть, и не оттого только, что Вы, как и он, страстно любите пирожные, но и оттого, что у Вас, как и у него, три головы,— я хочу сказать, три мозга: один питает неуемное Ваше кокетство, другой достоен старого дипломата, а о третьем нынче говорить я не стану, затем что мне не хочется Вам говорить ничего приятного. Чувствую я себя ужасно, и душа вконец истерзана множеством разных неожиданных бедствий. Если Вы состоите в приличных отношениях с судьбою, попросите, чтобы она в ближайшие два—три месяца относилась ко мне благосклонно. Я только что вернулся с представления «Фредегонды» 3, показавшегося мне смертельно скучным, несмотря на мадемуазель Рашель4 и ее восхитительные черные, без белка, глаза,— точно такие, говорят, у самого дьявола.
33
Париж, 2 декабря 1842.
В одном стародавнем испанском романе, названия которого я не помню, встречается довольно изящная притча. Некий цирюльник держал заведение на пересечении двух улиц, и потому там имелось две двери. Цирюльник выходил из одной из них и, нанеся прохожему удар кинжалом, тотчас скрывался внутри, после чего выходил из другой и перевязывал раненого. Gelehrten isfc gut predigen f5§s. Вот потому я и не сержусь ни на
Вашу голубую кашемировую шаль, ни на пирожные; и то и другое кажется мне вполне естественным; и кокетство и гурманство могут вызывать у меня уважение, но тогда лишь, когда в них признаются со всей искренностью. Зачем же Вы, стремясь слыть значительной персоною, а не просто светской дамой, пестуете в себе такие недостатки? Почему Вы никогда не бываете со мной искренни? Ответьте, к примеру: хотите Вы или не хотите пойти со мною в будущий вторник в Музей? Если не хотите, если это почему-либо неприятно Вам или беспокойно, Вы получите Ваш этрусский камень во вторник вечером в маленькой коробочке через нарочного. Кокетство, составляющее неотъемлемую часть натуры Вашей, делает Вас довольно забавною. Вы упрекаете меня в легкомыслии, но если бы я не был или не казался столь легкомысленным, Вы давно уже вывели бы меня из терпения. Зачем берут зонтик? Да затем, что идет дождь. Вопреки Вашему желанию* госпожа де М<онтихо> приедет в Париж. Она собирается покупать приданое для дочери, которая весной выходит замуж \ и на случай неожиданного революционного взрыва все дела с приданым, а может быть и сама свадьба, предполагаются в Париже. Жених мне неизвестен; с помощью разных ухищрений мне удалось посодействовать отставке прежнего, который не нравился мне решительно, хотя, по многочисленным отзывам, был в высшей степени незауряден. ^осту он был невысокого, но при этом его щупленькое тельце умещало.в себе пять или шесть титулов. Акция сия свидетельствует о моем исправлении. Прежде смешное в людях меня забавляло, а нын-.че я хотел бы избавить от насмешек почти всех. Словом, я сделался человечнее и когда я вновь увидел бои быков в Мадриде, я не испытал уже того жгучего удовольствия, какое испытывал десять лет назад; к тому же любые страдания внушают мне ужас, а с некоторых пор я стал верить даже в страдания моральные. Так что теперь всеми силами я стараюсь забыть мое подлинное «я». Вот Вам в нескольких словах отчет о моем самоусовершенствовании.
