По совести говоря, я был таковым года три, не более, да и то порокам предавался не душою, а единственно с тоски, да еще, быть может, чуть-чуть из любопытства. Это, я думаю, сильно уронит меня в глазах Академии; к тому же меня упрекают в безбожии и пренебрежении к проповедям. Я, конечно, вполне мог бы лицемерить, но я решительно не выношу скуки и никогда не приобрету терпения. Если Вас удивляет, что все богини светловолосы, Вы удивитесь еще больше, увидев в Неаполе статуи с волосами, покрашенными красною краской. Такое впечатление, что античные красавицы пудрились красною пудрой, быть может даже смешанной о золотом. В утешение на фресках Studjes3 Вы увидите тьму богинь с темными волосами. Мне же всегда трудно решить, какому цвету отдать предпочтение. Только Вам я пудриться не советую. В греческом есть ужасное слово, означающее черные волосы: МеХлууаьщ^ (Меланк-хетис); от этого так и веет дыханием дьявола.
В Париже я пробуду, вероятно, всю осень. Собираюсь как следует поработать над одной нравоучительной книгой 4, забавной не менее, чем «Гражданская война», которую Вы отвезете в Неаполь. Прощайте. Вы обещали мне нежности, и я все еще их жду, без всякой, правда, надежды.
Вы любовались великолепной моею коллекцией античных камней. Увы! На днях я потерял ее самый замечательный экспонат — чудеснейшую Юнону,— совершая благое дело: я нес пьяного, сломавшего бедро, А камень был этрусский, и Юнона изображена была на нем с косою в руке — нигде более такого ее изображения нет. Посочувствуйте мне,
27
(Конец сентября 1842).
У Вас прелестно получается писать по-гречески — куда более разборчиво, нежели по-французски. Но кто же Вас учит греческому? Не станете же Вы убеждать меня, будто выучились письменным буквам, глядя на типографский шрифт. А кто занимает в Д...1 место профессора риторики?
Ваше письмо показалось мне па редкость учтивым. Уведомляю Вас о том, ибо знаю, как Вы любите комплименты, да и к тому же это близко к истине. Однако, повинуясь неискоренимому и несчастливому для меня свойству резать в глаза всю правду людям, более мне близким5 чем все остальные, я хочу, чтобы Вы знали, что я прекрасно вижу, с ка кой непостижимой скоростью становитесь Вы дьяволом во плоти, и сколь я от этого страдаю. Вы делаетесь ироничною, саркастичною и даже де-моничною. Все эпитеты сии взяты, как Вам слишком хорошо известно, из греческого; профессор Ваш расскажет, что я разумею под определением «демоничный»: «£кх[ЗоХо:» означает «клеветник». Вы поднимаете на смех наипрекраснейшие мои качества, а если ш хвалите меня, то де~ лаете это так осторожно и с такими недомолвками, что всю похвалу сводите на нет. Не стану отрицать, что в определенный период жизни я водил знакомство с очень дурной компанией. Но прежде всего я бывал там из любопытства и всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Что же до хорошего общества, оно зачастую казалось мне смертельно скучным. А вот с людьми иезаносчивыми, с людьми, которых я давно знаю, или, скажем, с погонщиками мулов и с андалузскими крестьянами мне находиться приятно, по меньшей мере я льщу себя надеждою, что с ними я ~ на своем месте. Упомяните об этом в моем некрологе, и Вы не погрешите против истины.
Если я заговорил о некрологе, значит, мне кажется, что Вам настало время к нему готовиться. Я давно уже чувствую себя прескверно, особенно же здоровье мое ухудшилось за последние две недели. У меня бывают спазмы, ужасные мигрени, обмороки. Вероятно, что-то серьезное происходит у меня с головою, и, сдается мне, что я — кандидат на то, чтобы стать вскорости, как говорит Гомер, гостем сумрачной Прозерпины 2. Хотел бы я знать, что сказали бы Вы тогда. Я был бы счастлив, если бы Вы погрустили хотя бы недельки две. Быть может Вы находите мои претензии чрезмерными? Временами я пишу ночи напролет, а бывает, в клочья рву написанное накануне,— поэтому продвигаюсь медленно. Меня писанина моя забавляет, но позабавит ли она других? Древние, по-моему, были куда забавнее нас; цели, которые они перед собою ставили, были- куда значительнее, и головы они себе не забивали тысячей разных глупостей, как это делаем мы. Мне думается, что герой мой, Юлий Цезарь3, в свои пятьдесят три года, совсем потеряв голову из-за Клеопатры, совершил ради нее массу глупостей, и потому немного нужно было для того, чтобы он погиб в прямом и переносном смысле. А кто из современных людей, я хочу сказать, кто из мужей государственных не затвердел душою, словно камень, не сделался совершенно бесчувственным, подойдя к тому возрасту, когда можно претендовать на избрание в депутаты? Мне хотелось бы хоть немного показать разницу между тем миром и нашим, только вот как это сделать?
Дошли Вы в «Одиссее» до куска \ который я нахожу поистине прекрасным? Когда Одиссеи в гостях у Алкиноя, еще не узнанный, слушает после трапезы поэта, воспевающего перед ним Троянскую войну. То немногое, что я видел в Греции, помогло мне лучше понять Гомера. В «Одиссее» повсюду чувствуется невероятная любовь греков к своей стране. В современном греческом есть прелестное слово «fevttsed» — «чужбина», «скитание». Находиться в «Sewtstd» — самое горькое для грека несчастье, а умереть там — в их представлении и вовсе чудовищно. Вы всегда подтруниваете над моим гурманством, но Вам, пожалуй, не понять, как могут герои с таким удовольствием лакомиться внутренностями? Современные воины и по сей день их едят; блюдо это называется Koxxopetjt38 и отвечает самым высоким требованиям вкуса. На небольшие палочки из душистого мастикового дерева нанизывается нечто хру~ стящее и сдобренное специями; отведав это, Вы начинаете понимать, отчего жрецы, убивая жертву, оставляли внутренности себе.
Прощайте. Если я не закончу излияний на эту тему, Вы сочтете меня большим гурманом, чем я есть на самом деле. Я же нынче совсем потерял аппетит, и ничто из мелких радостей бытия меня более не радует. Сие означает, что меня пора выбросить на свалку. Весь октябрь погода будет ужасающая, так что все к тому!
28
Париж, 24 октября 1842.
Весьма любезно с Вашей стороны оставлять меня в полнейшем неведении относительно того, какая часть света обладает преимуществом наслаждаться Вами. Куда прикажете посылать это письмо — в Неаполь, в ***, или в Париж? В последнем письме Вы пишете, что собираетесь в Париж и, быть может, в Италию, но с тех пор — никаких известий. Я подозреваю, что Вы тут, но сообщить мне об этом собираетесь в день отъезда; таким образом Вы поступите highly in character**. Написав Вам в последний раз, я отправился на несколько дней в путешествие и по возвращении обнаружил Ваше письмо, на котором стояла дата столь давняя, что я не решился отвечать на адрес ***. Впрочем, я от души восхищен, что Вы сумели, глядя на большие печатные буквы, и, как Вы уверяете, совершенно самостоятельно, изучить буквы письменные. Да если у Вас есть хоть капля терпения, с такими способностями Вы станете новой госпожою Дасье *. Что же до меня, я забросил и греческий, и французский — впал в состояние окаменелости, и когда читаю или пишу, буквы у меня перед глазами пляшут, что, разумеется, мало приятно. Вы спрашиваете, существует ли греческий роман как жанр? Он безусловно существует, но, на мой взгляд, примеры его чудовищно скучны. Быть яе может, чтобы Вы не могли достать перевод «Феагена и Хариклеи» 2, столь любимого покойным Расином. Попробуйте, если сумеете, сквозь него продраться; кроме того есть еще «Дафнис и Хлоя» 3, переведенный Курье. В нем много претенциозности, наивности, да и вообще он отнюдь не может служить образцом. Есть еще одна превосходная повесть, но она безнравственна, крайне безнравственна,— я имею в виду «Лукиева осла» 4, переведенного все тем же Курье. Хвалиться его чтением не стоит, но тем не менее — это шедевр перевода! А дальше решайте сами — я же умываю руки. Несчастье греков состоит в том, что представления их о приличиях и даже о морали совершенно отличны от наших. Есть множество вещей в их литературе, которые могли бы шокировать Вас и даже вызывать отвращение, когда бы Вы их поняли. После Гомера Вы можете совершенно безбоязненно читать трагиков, которые позабавят и увлекут Вас, ибо Вы чувствуете прекрасное: xh xaXov — чувство, которое у греков было в величайшей степени развито и которое мы наследуем от них — мы, happy few239 40. Если у Вас достанет храбрости читать историю, Вас очаруют: Геродот5, Полибнм0в Ксенофонт 7. Геродот особенно меня восхищает. Я не знаю ничего более занимательного. Но начните с «Анабасиса8, или Отступления Десяти Тысяч»; возьмите карту Азии и проследите путь этих десяти тысяч мошенников; это — Фруассар9, античного масштаба. Затем Вы прочтете Геродота, а после него, наконец, Полибия и Фукидида 40°, оба они — подлинные ученые. Добудьте также Феокрита11 и прочтите «Сираку-зок» 12. Кроме того я настоятельно рекомендую Вам Лукиана — грека, в наибольшей мере обладающего остротою ума, притом остротою в нашем понимании. Однако ж негодник он, право, отменный, и я умолкаю. Касательно произношения, если хотите, я пришлю Вам страницу, написанную моей рукою и приготовленную специально для Вас; по ней Вы изучите лучшее, иными словами, современное греческое произношение. Произношение школьное легче, но оно совершенно несуразно.
