— Пресвятая Богородица! — воскликнула старуха, заметив пистолеты и шпагу Мержи. — Неужели же вы думаете, что вам придется пронзить великанов? Прекрасный мой кавалер, здесь дело идет не об ударах шпагой.
— Охотно верю, но может случиться, что явятся братья или муж невеселого нрава и помешают нашей беседе, так вот этим можно пустить и пыль в глаза.
— Ничего подобного вам бояться здесь нечего. Но скажите: как нравится вам эта комната?
— Конечно, очень нравится, но тем не менее будет скучно, если придется в ней сидеть одному.
— Кое-кто придет разделить с вами компанию. Но сначала вы дадите мне обещание.
— Какое?
— Если вы католик, протяните руку над распятием (она вынула его из шкафа), если гугенот, поклянитесь Кальвином… Лютером… одним словом, всеми вашими богами…
— А в чем я должен поклясться? — прервал он ее со смехом.
— Вы поклянетесь, что никогда не будете стараться узнать, кто эта дама, которая сейчас придет сюда.
— Условия жестоки.
— Решайте. Клянитесь, или я вас выведу обратно на улицу.
— Хорошо, даю вам слово — оно стоит смешных клятв, которых вы от меня требовали.
— Вот это хорошо! Ждите терпеливо, ешьте, пейте, если есть желание, сейчас вы увидите испанскую даму.
Она взяла свою накидку и вышла, дважды повернув ключ в замке.
Мержи опустился в кресло. Сердце билось неистово; ощущение было крайне сильным, почти такого же порядка, как то, что он испытывал несколько дней назад на Пре-о-Клер, в минуту встречи с противником.
В доме царила глубокая тишина; прошло мучительных четверть часа, во время которых воображение ему рисовало то Венеру, выходящую из обивки комнаты и бросающуюся ему в объятия, то графиню де Тюржи в охотничьем костюме, то принцессу королевской крови, то шайку убийц, то — и это была самая ужасная мысль — влюбленную старуху.
Ни малейший шум не извещал, чтобы кто-нибудь входил в дом, как вдруг ключ быстро повернулся в замке, дверь открылась и сейчас же закрылась, будто сама собой, и женщина в маске вошла в комнату.
Она была стройна и высокого роста. Очень узкое в талии платье подчеркивало изящество ее фигуры, но ни по крохотной ножке, обутой в белые бархатные туфли, ни по маленькой ручке, к несчастью покрытой вышитой перчаткой, нельзя было точно определить возраст незнакомки. Что-то неуловимое, может быть, магнетическое излучение или, если хотите, предчувствие заставляло думать, что ей не больше лет двадцати пяти. Наряд у нее был богат, элегантен и прост в одно и то же время.
Мержи тотчас же встал и опустился перед ней на одно колено. Дама сделала шаг к нему и произнесла нежным голосом:
— Dios os guarde, caballero. Sea V. M. el bien venido[27].
Мержи сделал движение, словно удивившись.
— Habla V. M. Español?[28]
По-испански Мержи не говорил и даже с трудом понимал этот язык.
Дама, по-видимому, смутилась. Она позволила довести себя до кресла и села в него, пригласив знаком Мержи занять другое. Тогда она начала разговор по-французски, но с иностранным акцентом, который то был очень заметен и как бы утрирован, то совсем пропадал.
— Сударь, ваша отвага заставила меня забыть о сдержанности, присущей нашему полу; я хотела видеть совершенного кавалера и нахожу его таким, каким живописует его молва.
Мержи покраснел и поклонился.
— Хватит ли у вас жестокости, сударыня, все время сохранять на лице эту маску, которая, подобно завистливому облаку, скрывает от меня лучи солнца? — Он вычитал эту фразу в какой-то переведенной с испанского книге.
— Господин кавалер, если я останусь довольна вашей скромностью, вы не раз увидите меня с непокрытым лицом, но на сегодня ограничьтесь удовольствием беседовать со мной.
— Ах, сударыня, как бы велико ни было это удовольствие, но оно заставляет меня только еще сильнее желать видеть вас!
Он опустился на колени и, казалось, собирался снять с нее маску.
— Росо а росо[29], сеньор француз, вы слишком проворны. Сядьте на прежнее место, а то я сейчас же вас покину. Если бы вы знали, кто я и чем рискую, назначая вам свидание, вы бы удовлетворились той честью, что я вам оказываю, придя сюда.
— Право, мне голос ваш кажется знакомым.
— А между тем вы слышите меня впервые. Скажите мне, способны ли вы полюбить и быть верным женщине, которая бы вас полюбила?
— Около вас я уже чувствую…
— Вы меня никогда не видели, — значит, вы меня не любите. Разве вам известно, хороша ли я или безобразна?
— Я уверен, что вы очаровательны.
Незнакомка отняла свою руку, которою он уже завладел, и поднесла ее к маске, как будто собиралась ее снять.
— Что бы вы сделали, если бы сейчас перед собой увидели пятидесятилетнюю женщину, безобразную до ужаса?
— Это невозможно!
— В пятьдесят лет еще влюбляются. — Она вздохнула, и молодой человек задрожал.
— Эта изящная фигура, эта ручка, которую вы тщетно стараетесь у меня вырвать, — все мне доказывает вашу молодость.
В этой фразе было больше любезности, чем убежденности.
— Увы!
Мержи начал испытывать некоторое беспокойство.
— Вам, мужчинам, любви недостаточно. Вам нужна еще красота. — Она опять вздохнула.
— Позвольте мне, прошу вас, снять эту маску…
— Нет, нет! — И она с живостью его оттолкнула. — Вспомните о своем обещании. — Затем она прибавила более веселым тоном: — Мне приятно видеть вас у моих ног, а если, случайно, я оказалась бы не молодой и не красивой… с вашей точки зрения по крайней мере, — может быть, вы оставили бы меня в одиночестве.
— Покажите по крайней мере эту маленькую ручку.
Она сняла раздушенную перчатку и протянула ему белоснежную ручку.
— Мне знакома эта рука! — воскликнул он. — Другой такой прекрасной нет в Париже!
— Правда? И чья же эта рука?
— Одной… графини.
— Какой графини?
— Графини де Тюржи.
— А… знаю, что вы хотите сказать! Да, у Тюржи красивые руки благодаря миндальным притираньям ее парикмахера. Но я горжусь тем, что у меня руки мягче, чем у нее.
Все это было произнесено самым естественным тоном, и у Мержи, которому показалось, что он узнал голос прекрасной графини, закралось некоторое сомнение, и он почти готов был отбросить эту мысль.
«Две вместо одной! — подумал он. — Что ж, значит, мне покровительствуют феи». Он старался отыскать на этой прекрасной руке знак от перстня, который заметил у Тюржи, но на этих круглых, превосходно сформированных пальцах не было ни малейшего следа хотя бы легкого нажима.
— Тюржи! — воскликнула незнакомка со смехом. — Право, я вам очень обязана за то, что вы меня принимаете за Тюржи. Благодарение Создателю, кажется, я стою несколько большего!
— Клянусь честью, графиня — прекраснейшая женщина из всех, что я видел до сих пор!
— Значит, вы влюблены в нее? — спросила она с живостью.
— Может быть; но снимите, прошу вас, вашу маску и дайте мне увидеть женщину более прекрасную, чем Тюржи.
— Когда я удостоверюсь, что вы меня любите, тогда вы увидите меня с открытым лицом.
— Любить вас… но, черт возьми, как я могу полюбить вас, не видев?
— Эта рука красива; представьте себе, что и наружность моя ей соответствует.
— Теперь я окончательно уверен, что вы очаровательны: вы выдали себя, забыв изменить свой голос. Я узнал его, я уверен в этом!
— И это голос Тюржи? — смеясь спросила она с очень ясным испанским акцентом.
— Точь-в-точь!
— Ошибка, ошибка с вашей стороны, сеньор Бернардо: меня зовут донья Мария, донья Мария де… Позднее я вам скажу свое другое имя. Я — дворянка из Барселоны; отец мой, который держит меня под строгим присмотром с некоторого времени, отправился путешествовать, и я пользуюсь его отсутствием, чтобы развлечься и посмотреть на парижский двор. Что же касается Тюржи — перестаньте, прошу вас, говорить мне об этой женщине; мне ненавистно ее имя, она самая злая женщина при дворе. Кстати, вы знаете, каким образом она овдовела?
