Сюда положили и капитана Жоржа, на матрац, красный от его крови и от крови стольких других несчастных, предшествовавших ему в этом месте скорби. Охапка соломы служила ему подушкой. С него только что сняли кирасу и разорвали камзол и рубашку. До пояса он был обнажен, но на правой руке еще оставались наручник и стальная рукавица. Солдат унимал кровь, текущую у него из ран, одной в живот, как раз ниже кирасы, другой легкой, в верхнюю часть левой руки. Мержи был так подавлен горем, что не в силах был оказать какую-либо существенную помощь. То плача на коленях перед братом, то катаясь по земле с криками отчаяния, он не переставал обвинять себя в том, что убил самого нежного брата и лучшего своего друга. Меж тем капитан сохранял спокойствие и старался умерить выражения отчаяния.

В двух шагах от его матраца находился другой, на котором покоился бедняга Бевиль, в столь же жалком состоянии. Черты его не выражали спокойной покорности, как черты капитана. От времени до времени он испускал глухие стоны и поворачивал глаза к соседу, как будто прося у того немного его мужества и твердости.

Человек лет приблизительно сорока, сухой, тощий, лысый, весь в морщинах, вошел в зал и приблизился к капитану Жоржу, держа в руках зеленый мешок, из которого доносилось бренчание, очень страшное для бедных больных. То был мэтр Бризар, довольно ловкий для своего времени хирург, ученик и друг знаменитого Амбруаза Паре. Он только что произвел какую-то операцию, судя по тому, что рукава у него были засучены до локтей и спереди у него еще висел большой фартук, весь в крови.

– Чего вы от меня хотите и кто вы такой? – спросил у него Жорж.

– Я хирург, ваше благородие, и если имя мэтра де Бризара вам неизвестно, так вы многих вещей не знаете. Ну, запаситесь овечьей храбростью, как кто-то говорил. В аркебузных ранах я разбираюсь хорошо, слава Богу, и хотел бы я иметь столько мешков с золотом, сколько пуль я извлек из тела людей, которые теперь живут и здравствуют.

– Только, доктор, говорите мне правду! Рана смертельна, насколько я понимаю?

Хирург сначала осмотрел левую руку и проговорил: «Пустяки!» Потом принялся зондировать другую рану, от чего раненый стал делать ужасные гримасы. Правой своей рукой он даже довольно сильно отталкивал докторскую руку.

– К дьяволу! Не лезьте дальше, чертов лекарь! – воскликнул он. – По вашему лицу я вижу ясно, что моя песенка спета.

– Видите ли, сударь, я боюсь, что пуля сначала задела мускулы нижней части живота и, поднявшись, застряла в спинном хребте, именуемом иначе греческим словом рахис. Заставляет меня так думать то обстоятельство, что у вас отнялись и похолодели ноги. Этот патогномический признак редко обманывает, и в таком случае…

– Ружейный выстрел в упор и пуля в спинном хребте! Черт! Больше чем надо, доктор, чтобы отправить беднягу ad patres[56].

– Нет, он будет жить! Он будет жить! – закричал Мержи, уставясь блуждающими глазами на доктора и крепко схватив его за руку.

– Да, он будет жить еще час, может быть, два, – холодно ответил мэтр Бризар, – он человек здоровый.

Мержи снова упал на колени, схватил брата за руку, и поток слез оросил стальную перчатку, которая была на ней надета.

– Часа два? – переспросил Жорж. – Тем лучше: я боялся, что дольше придется мучиться.

– Нет, этого не может быть! – воскликнул, рыдая, Мержи. – Жорж, ты не умрешь! Брат не может умереть от руки брата!

– Полно, успокойся и не тряси меня. Каждое твое движение во мне отзывается. Теперь я не очень мучаюсь, только бы это не прекращалось… как говорил Зани, падая с высокой колокольни.

Мержи сел около матраца, положив голову на колени и закрыв лицо руками. Он был неподвижен и находился как бы в полудремоте; только время от времени по всему телу его пробегала судорожная дрожь, как приступ лихорадки, и стоны, не похожие на человеческие звуки, с трудом вырывались из его груди.

Хирург сделал кое-какую перевязку, чтобы только остановить кровь, и с полным хладнокровием вытирал свой зонд.

– Я вам советую сделать приготовления, – сказал он. – Если вам угодно пастора, их тут сколько угодно. Если же вы предпочитаете католического священника, то и такого вам найдут. Я только что видел какого-то монаха, которого наши взяли в плен. Да вон он там исповедует папистского офицера, который при смерти.

– Пускай мне дадут пить, – ответил капитан.

– От этого воздержитесь. Вы умрете на час раньше.

– Час жизни не стоит стакана вина. Ну, прощайте, доктор. Вот рядом со мной человек с нетерпением вас дожидается.

– Кого же вам прислать: пастора или монаха?

– Ни того, ни другого!

– Как так?

– Оставьте меня в покое!

Хирург пожал плечами и подошел к Бевилю.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Вот славная рана! Эти черти добровольцы бьют, как глухие.

– Я поправлюсь, не правда ли? – спросил раненый слабым голосом.

– Вздохните немного, – сказал мэтр Бризар.

Раздалось что-то вроде слабого свиста – его произвел воздух, вышедший из груди Бевиля через рану и рот одновременно, и кровь забила красной пеной.

Хирург присвистнул, словно подражая этому странному звуку, потом наскоро положил компресс, забрал свои инструменты и собирался уйти. Меж тем Бевиль блестящими, как два факела, глазами следил за всеми его движениями.

– Как же, доктор? – спросил он дрожащим голосом.

– Укладывайте ваши вещи в дорогу, – холодно ответил хирург. И удалился.

– Увы! Умереть таким молодым! – воскликнул несчастный Бевиль, роняя голову на охапку соломы, служившую ему изголовьем.

Капитан Жорж просил пить, но никто не хотел дать ему стакана воды из страха ускорить его конец – странное человеколюбие, служащее только для того, чтобы продлить страдание! В эту минуту в зал вошли Ла-Ну и капитан Дитрих в сопровождении других офицеров, чтобы посетить раненых. Все они остановились перед матрацем Жоржа, и Ла-Ну, опершись на рукоять своей шпаги, переводил поочередно с брата на брата свои глаза, в которых отражалось все волнение, испытываемое им при этом печальном зрелище.

Внимание Жоржа привлекла фляга, висевшая на боку у немецкого капитана.

– Капитан, – произнес он, – вы старый солдат?

– Да, старый солдат. От порохового дыма борода скорее седеет, чем от лет. Меня зовут капитан Дитрих Горнштейн.

– Скажите, что бы вы сделали, если бы были ранены, как я?

Капитан Дитрих с минуту посмотрел на его раны, как человек, привыкший их видеть и судить, насколько они тяжелы.

– Я привел бы в порядок свою совесть, – ответил он, – и попросил бы стакан доброго рейнвейна, если бы поблизости нашлась бутылка.

– Ну так вот, я у них прошу только их скверного ларошельского вина, и это дурачье не хочет мне его дать.

Дитрих отстегнул свою флягу, внушительной величины, и собирался передать ее раненому.

– Что вы делаете, капитан? – воскликнул какой-то стрелок. – Доктор сказал, что он сейчас же умрет, если выпьет чего-нибудь.

– Ну так что же? По крайней мере перед смертью он получит маленькое удовольствие! Получайте, молодчина! Очень жалею, что не могу вам предложить лучшего вина.

– Вы хороший человек, капитан Дитрих, – произнес Жорж, выпив вина. Потом, протягивая флягу своему соседу: – А ты, бедный мой Бевиль, хочешь последовать моему примеру?

Но Бевиль покачал головой, ничего не отвечая.

– Ах, – сказал Жорж, – еще мука! Неужели не дадут мне умереть спокойно? – Он увидел, что к нему приближается пастор с Библией под мышкой.

– Сын мой, – начал пастор, – раз вы сейчас…

– Довольно, довольно! Я знаю все, что вы мне скажете, но это потерянный труд! Я католик.

– Католик?! – воскликнул Бевиль. – Значит, ты не атеист?

– Но некогда, – продолжал пастор, – вы были воспитаны в законах реформатской религии; и в этот торжественный и страшный час, когда вам предстоит предстать перед высшим судьей поступков и совести…