– Бедный студент-богослов, которому помешали следовать своему призванию, – сказал другой бандит. – Как знать, Брандолаччо? Я мог бы быть папой…

– Какая же причина лишила церковь ваших познаний? – спросил Орсо.

– Пустяки. Счет, который нужно было свести, как говорит мой друг Брандолаччо: одна моя сестра наделала глупостей, покуда я зубрил в Пизанском университете. Мне нужно было возвратиться на родину, чтобы выдать ее замуж, но жених поспешил умереть за три дня до моего приезда. Я обратился тогда, как вы бы и сами сделали на моем месте, к брату умершего. Мне говорят, что он женат. Что делать?

– В самом деле, затруднительное положение. Как же вы поступили?

– В таких случаях нужно прибегать к ружейному кремню^[98].

– То есть вы…

– Я влепил ему пулю в лоб, – холодно сказал бандит.

Орсо содрогнулся. Однако любопытство, а также, может быть, желание оттянуть время возвращения домой заставили его остаться на месте и продолжать разговор с этими двумя людьми, у каждого из которых было по крайней мере по убийству на совести.

Пока товарищ говорил, Брандолаччо положил перед ним кусок хлеба и мяса; потом он взял сам; потом оделил своего пса Бруско, которого он отрекомендовал как существо, одаренное удивительным инстинктом узнавать стрелков, как бы они ни переоделись. Наконец он отрезал ломтик хлеба и кусочек сырой ветчины и дал племяннице.

– Хороша жизнь бандита! – воскликнул студент-богослов, съев несколько кусков. – Вы, милостивый государь, может быть, когда-нибудь изведаете ее, и тогда вы увидите, как отрадно не знать над собой иной власти, кроме своей прихоти. – Тут бандит, говоривший до сих пор по-итальянски, продолжал по-французски: – Корсика для молодого человека страна не очень веселая, но для бандита – совсем другое дело! Женщины от нас с ума сходят. У меня, например, три любовницы в трех разных кантонах. Я везде у себя дома. И одна из них – жена жандарма.

– Вы хорошо знаете языки, милостивый государь, – серьезно сказал Орсо.

– Если я заговорил по-французски, то это, видите ли, потому, что maxima debetur pueris reverentia^[99]. Мы с Брандолаччо хотим, чтобы девочка вела себя хорошо и шла прямой дорогой.

– Когда ей будет пятнадцать лет, я выдам ее замуж, – сказал дядя Килины. – У меня есть уже в виду и жених.

– Ты сам будешь сватать? – спросил Орсо.

– Конечно. Вы думаете, что если я скажу какому-нибудь здешнему богачу: мне, Брандо Савелли, было бы приятно видеть Микелину Савелли за вашим сыном, – вы думаете, что он заставит тащить себя за уши?

– Я бы ему этого не посоветовал, – сказал другой бандит. – У товарища рука тяжеленька: он сумеет заставить себя слушаться.

– Если бы я был, – продолжал Брандолаччо, – плутом, канальей, вымогателем, мне стоило бы только открыть свою сумку, и пятифранковики посыпались бы дождем.

– В твоей сумке есть что-нибудь привлекающее их? – спросил Орсо.

– Ничего нет; но напиши я какому-нибудь богачу, как делают некоторые: мне нужно сто франков – он сейчас же пришлет мне их. Но я честный человек, поручик.

– Знаете ли, синьор делла Реббиа, – сказал бандит, которого товарищ называл патером, – знаете ли вы, что в этой стране, где живут простодушные люди, все-таки есть мерзавцы, извлекающие выгоду из того уважения, которое мы внушаем нашими паспортами (он указал на свое ружье), и добывающие векселя, подделывая нашу подпись?

– Я это знаю, – отрывисто сказал Орсо, – но какие векселя?

– Полгода тому назад я прогуливался недалеко от Ореццы^[100]; подходит ко мне какой-то мужик, издали снимает шапку и говорит: «Ах, господин патер, – они все меня так зовут, – простите меня. Дайте мне срок: я мог найти только пятьдесят пять франков, но, право, это все, что я мог собрать». Я в совершенном изумлении говорю ему: «Что это значит, бездельник? Какие пятьдесят пять франков?» – «Я хочу сказать, шестьдесят пять, – ответил он мне, – но дать сто, как вы просите, невозможно». – «Как, негодяй? Я прошу у тебя сто франков? Да я тебя не знаю!» Тогда он подает мне письмо или, скорее, грязный клочок, в котором ему предлагают положить в указанном месте сто франков, грозя, что в противном случае Джоканто Кастрикони – это мое имя – сожжет его дом и перебьет у него коров. И имели наглость подделать мою подпись! Что меня взбесило больше всего, так это то, что письмо было полно орфографических ошибок; я – и орфографические ошибки! Я, получавший в университете все награды! Я начал с того, что дал мужику такую затрещину, что он два раза перевернулся. «А, ты считаешь меня за вора, мерзавец этакий!» – говорю ему и даю здорового пинка ногой… знаете куда. Сорвал зло и говорю ему: «Когда ты должен отнести эти деньги в назначенное место?» – «Сегодня же». – «Ладно, неси!» Положить надо было под сосной; место было точно указано. Он несет деньги, зарывает их под деревом и возвращается ко мне. Я засел неподалеку. Я провел с этим человеком шесть томительных часов. Синьор делла Реббиа, если бы было нужно, я просидел бы там трое суток. Через шесть часов является bastiaccio^[101], подлый вымогатель. Он наклоняется за деньгами; я стреляю; и я так хорошо прицелился, что он, падая, уткнулся головой прямо в деньги, которые выкапывал. «Теперь, болван, – говорю я мужику, – бери свои деньги и не вздумай еще когда-нибудь подозревать Джоканто Кастрикони в низости». Бедняга, дрожа, подобрал свои шестьдесят пять франков и даже не потрудился их вытереть; он благодарит меня, я прибавляю ему на прощание пинок, и он убегает.

– Ах, патер! – сказал Брандолаччо. – Я завидую такому выстрелу. Воображаю, как ты смеялся!

– Я попал bastiaccio в висок, – продолжал бандит, – это напоминает мне стихи Вергилия:

… Liquefacto tempora plumbo

Diffidit, ac multa porrectum extendit arena.^[102]

Liquefacto! Верите ли вы, синьор Орсо, что свинцовая пуля расплавляется от быстроты своего полета в воздухе! Вы учились баллистике и, наверно, должны сказать мне: правда это или заблуждение?

Орсо предпочитал разобрать этот вопрос из физики, чем спорить с лиценциатом о нравственности его поступков. Брандолаччо, которого совсем не занимало это научное рассуждение, прервал его замечанием, что солнце скоро сядет.

– Так как вы, Орс Антон, не захотели обедать с нами, то я советую вам не заставлять ждать себя синьору Коломбу. Да и не всегда хорошо… бегать по дорогам, когда солнце село. Однако зачем вы ходите без ружья! В этих местах есть дурные люди, берегитесь! Сегодня вам нечего бояться. Барричини везут к себе префекта; они перехватили его по дороге, и он остановится на один день в Пьетранере, он едет в Корте «закладывать первый камень», как они это называют… Чепуха! Сегодня он ночует у Барричини, но завтра они будут свободны. Один – Винчентелло, негодный повеса, другой – Орландуччо, который нисколько не лучше. Постарайтесь застать их не вместе, сегодня одного, завтра другого; но предупреждаю, будьте осторожны.

– Благодарю за совет, – сказал Орсо, – но только нам с ними не о чем спорить; пока они сами не придут ко мне, у меня к ним нет дела.

Бандит высунул язык и щелкнул им с ироническим видом, но не ответил ничего. Орсо встал, чтобы идти.

– Кстати, – сказал Брандолаччо, – я не поблагодарил вас за порох: он пришелся мне очень кстати. Теперь мне ничего не нужно… то есть мне нужны башмаки, но их я на днях сделаю себе из муфлоновой кожи.

Орсо сунул в руку бандита две пятифранковые монеты.

– Порох прислала тебе Коломба, а это тебе на башмаки.

– Без глупостей, поручик! – воскликнул Брандолаччо, отдавая ему деньги. – Что я, нищий? Я беру хлеб и порох, но не хочу ничего другого.

– Я думал, что старым солдатам можно помогать друг другу. Ну, до свидания!

Но перед тем, как уйти, он незаметно положил деньги в сумку бандита.