— Послушай, Диана, — сказала одна из внимательных читательниц. — Франц и старик Даниэль ночью одни, и Франц рассказывает сон, от которого пробудился в ужасе. Так слушай! — И тихим голосом она прочла какой-то отрывок, из которого я не поняла ни единого слова, так как язык был мне незнаком — во всяком случае, не французский и не латынь. А греческий или немецкий, я сказать не могла.

— Как сильно! — воскликнула она, дочитав. — Мне так понравилось!

Вторая девушка, которая оторвалась от книги, чтобы выслушать сестру, повторила, глядя на огонь, строку из прочитанного. Много позже я узнала и язык, и произведение, а потому процитирую здесь эту строку, хотя в ту минуту она прозвучала для меня точно звон меди, не неся в себе смысла.

— Da trat hervor Einer, anzusehen wie die Sternen Nacht.[61] — Отлично! Отлично! — вскричала она, а ее темные глубокие глаза заблестели. — Как обрисован неведомый могучий архангел! Эта строка стоит сотни страниц высокопарного пустословия. Ich wage die Gedanken in der Schale meines Zornes und die Wake mit dem Gewichte meines Grimms.[62] Как мне нравится!

И обе вновь умолкли.

— Это что же, есть страна, где говорят по-таковски? — спросила пожилая женщина, поднимая глаза от вязанья.

— Да, Ханна, в стране, которая гораздо больше Англии, разговаривают именно так.

— И как же это они друг дружку понимают, а? А коли вы туда поедете, так разберете, чего они говорят, верно?

— Что-нибудь из того, что они говорили бы, наверное, мы поняли бы, но не все. Мы ведь, Ханна, совсем не такие ученые, как ты нас считаешь. И по-немецки мы не говорим, да и читать умеем только со словарем.

— Так польза-то вам от этого какая?

— Мы собираемся когда-нибудь учить этому языку, вернее, его началам, как это называется, и тогда будем зарабатывать больше денег, чем сейчас.

— Так-то так, да только хватит вам глаза портить, начитались на сегодня.

— Пожалуй. Во всяком случае, я устала. А ты, Мэри?

— Смертельно. В конце-то концов, изучать язык только со словарем вместо учителя труд очень утомительный.

— Справедливо. А уж тем более такой язык, как громоздкий, хотя и великолепный, немецкий. Но когда же Сент-Джон вернется домой?

— Наверное, скоро, сейчас ровно десять (она поглядела на золотые часики, пришпиленные у нее к поясу). Дождь все льет. Ханна, будь так добра, посмотри, как горит огонь в гостиной.

Ханна встала, открыла дверь, за которой я смутно разглядела коридор, а вскоре я услышала, как она помешала в камине — где-то по ту его сторону. Вскоре она вернулась.

— Ах, деточки! — сказала она. — Так-то мне тяжело в ту комнату заходить. Кресло-то пустое, в угол задвинуто, просто сердце надрывается.

Она утерла глаза краем передника. Серьезные лица девушек исполнились печали.

— Оно правда, он теперь в светлой обители, — продолжала Ханна, — и не след нам жалеть, что он нас оставил. А уж спокойней-то смерти и пожелать нельзя.

— Ты говорила, что он про нас даже не упомянул? — спросила одна из них.

— Времени ему дано не было, деточка. Скончался в единый миг батюшка-то ваш. Накануне ему неможилось, да не так чтоб очень. И когда мистер Сент-Джон спросил, не послать ли за вами, он только посмеялся над ним. А утром проснулся — ровнехонько две недели назад это было, — пожаловался, что голова у него тяжелая, снова уснул, да и не проснулся больше. Когда ваш братец к нему вошел, он уже похолодел. Ах, деточки! Последним он был старого-то закала. Вы-то и мистер Сент-Джон совсем другие, чем они были, хоть матушка ваша, правду сказать, такая же была, как вы, и в книгах начитана разве чуть поменее. Мэри, ты прямо ну вылитая она. Диана больше в вашего батюшку пошла.

Мне они казались настолько похожими, что я не могла понять, какое различие видит в них старая служанка (никем другим она быть не могла, решила я). Обе были стройными, их лица отличались свежестью, дышали достоинством и умом. Правда, волосы у одной были чуть темнее, и причесывались они по-разному: светло-каштановые кудри Мэри были разделены на прямой пробор, заплетены в косы и уложены у висков; более темные волосы Дианы ниспадали ей на плечи пышными локонами. Часы пробили десять.

— Небось вы проголодались, — сказала Ханна. — Ну, мистер Сент-Джон как раз к ужину поспеет.

И она занялась приготовлением ужина, а барышни встали, видимо, намереваясь перейти в гостиную. До этой минуты я следила за ними с таким интересом, их внешность и разговоры так меня увлекли, что я почти забыла о своем бедственном положении. Теперь весь его ужас нахлынул на меня, и по контрасту оно показалось еще более отчаянным и безнадежным. И мне представлялось невозможным пробудить в обитательницах дома сочувствие ко мне, заставить их поверить в истинность моей нужды, моих бед, растрогать настолько, чтобы они приютили меня, дали отдохнуть от моих скитаний. Когда я нащупала дверь и робко в нее постучалась, то почувствовала, какой несбыточной была моя последняя мысль. Дверь открыла Ханна.

— Чего тебе надо? — спросила она удивленно, оглядывая меня в лучах свечи, которую держала.

— Могу я поговорить с вашими хозяйками?

— Нет, ты допрежь мне скажи, о чем хочешь с ними разговаривать. Ты откуда?

— Я нездешняя.

— И какие это у тебя за дела в эдакую пору?

— Я хотела бы попросить разрешения переночевать в сарае. И еще кусок хлеба.

Как я и опасалась, на лице Ханны появилось настороженное выражение.

— Хлеба-то я тебе дам, — сказала она после паузы, — а вот ночевать мы бродяжек не пускаем. Еще чего!

— Вы не позволите мне поговорить с вашими хозяйками?

— И не думай. Чего они для тебя сделать-то могут? Вольно ж тебе шляться по ночам! Не к добру это.

— Но куда же мне идти, если вы меня прогоните? Что мне делать?

— Небось сама знаешь, куда тебе идти и что делать. Только от дурных дел остерегись. Вот тебе пенни, а теперь уходи…

— Пенни меня не накормит, а идти дальше у меня нет сил. Не закрывайте дверь! Бога ради, не закрывайте!

— Ишь чего захотела! Дождь-то внутрь так и хлещет.

— Доложите своим барышням… Позвольте мне с ними поговорить…

— И не подумаю. И не такая ты, какой прикидываешься, не то не шумела бы так. Уходи, кому говорю!

— Если вы меня прогоните, я умру.

— Как не так! Что-то ты недоброе замышляешь как пить дать, не то бы не стучала в чужие двери по ночам. Коли у тебя есть товарищи, грабители там или разбойники, так скажи им, что мы в доме не одни, а с нами джентльмен, и у нас есть собаки и ружья!

С этими словами честная, но неумолимая служанка захлопнула дверь и задвинула засов.

Это было последней каплей. Мучительнейшая боль — судорога беспредельного отчаяния — сжала, сдавила мое сердце. Я ведь была совершенно измучена и не могла сделать ни шагу. Рухнув на мокрую ступеньку, я застонала, заломила руки, зарыдала в невыносимой агонии. Призрак смерти возник передо мной. Каким ужасным будет мой последний час! В невыносимом одиночестве, отвергнутая людьми!

Я лишилась не только якоря надежды, но и твердости духа — последней, впрочем, ненадолго. Вскоре я постаралась укрепить ее.

— Я могу всего лишь умереть, — сказала я. — Я верую Богу, так постараюсь в смиренном молчании ждать свершения Его воли.

Эти слова я произнесла вслух и, затворив свою смертную тоску в сердце, приложила все силы, чтобы она осталась там — немая и покорная.

— Все люди должны умереть, — произнес голос почти надо мной, — но не все осуждены встретить долгую и преждевременную кончину, какой будет ваша, если вы погибнете тут от изнурения.

— Кто говорит? Человек или нет? — Эти нежданные слова ввергли меня в ужас, и ничто уже не могло пробудить во мне надежду. Совсем рядом я увидела смутную фигуру: ночная тьма и мое слабеющее зрение не позволяли разглядеть ее. Раздался громкий долгий стук в дверь.

— Это вы, мистер Сент-Джон? — спросила Ханна изнутри.