— Проводите этого джентльмена наверх, — сказал мой друг мистер Ингем.

— Слушаюсь, сэр. За мной, пожалуйста.

Мы поднялись по лестнице на галерею, вдоль которой тянулся длинный ряд дверей. Слуга распахнул одну и впустил меня в небольшую, хорошо обставленную библиотеку. За круглым столом в центре комнаты сидели два джентльмена. Перед одним стоял ящик для письма; второй джентльмен, облокотившись на столешницу, подпирал голову руками. При моем появлении он встал.

— Здравствуйте, мистер Тауншенд. Прошу садиться. Не обессудьте, что мы вас потревожили. Сейчас мы все разъясним. Дженкинс, подайте мистеру Тауншенду стул.

Дженкинс, тот, перед которым были письменные принадлежности, быстро встал, поставил мне стул напротив своего начальника и вернулся на прежнее место. То, как он исполнил эти нехитрые действия, выдавало в нем писаря. Я заключил, что второй — магистрат. Это был пожилой человек с недобрыми глазами, бледным лицом и темными седеющими волосами. Каждая складка, каждая морщина четко — и даже чересчур четко — вырисовывалась в белом холодном свете висящей над столом лампы. Мне подумалось, что я не в первый раз вижу эти черты. Они явно мелькали передо мной на собраниях избирателей, на банкетах и политических встречах, однако имени я никак припомнить не мог.

— Мистер Тауншенд, — начал он. — Я знаю, что вы джентльмен, а значит, извините нас за процедуру, которая может показаться суровой, однако требования закона не позволяют ее избежать. Я, как видите, член ангрийского суда, и пригласил вас в это здание, чтобы вы пролили свет на некоторые вопросы, занимающие правительство, коего недостойным слугой я имею честь именоваться.

— Вот как, — произнес я, немало озадаченный этой преамбулой. — Я решительно не догадываюсь, чем могу быть вам полезен. Позвольте узнать, кто, помимо вас, санкционировал мой арест?

— Вы вскоре убедитесь, что я действую не без надлежащих санкций, — отвечал магистрат. — А пока мистер Дженкинс приведет вас к присяге, и я начну допрос.

Мне подали Библию. Я приступил к положенной церемонии и уже почти ее закончил, когда отворилась дверь и на сцену вышел третий участник действия. На ходу расстегивая сюртук, этот джентльмен хладнокровно направился к столу.

— Добрый вечер, мистер Мур, — сказал он, кланяясь магистрату. Тот встал и ответил на поклон с подобострастием, указывающим, что для него вошедший явно не мелкая сошка.

— Надеюсь, мистер Тауншенд, вы в добром здравии, — продолжал джентльмен, наклоняясь не сильнее, чем тополь в безветренный день, затем распахнул сюртук, заложил большие пальцы за проймы жилета, встал у камина и оглядел меня с видом всесильного набоба, которому я только что наваксил сапоги.

«Давай-давай, друг сердечный, — подумал я. — Со мной такие фокусы не пройдут. Я отплачу тебе твоей же монетой».

Итак, поцеловав Библию и выполнив прочие формальности, я уселся напротив мистера Мура, достал табакерку и, взяв щепоть, скосил глаза на двуногий каминный экран. Мне не было нужды задерживать взгляд на молодом лице с тонкими, непримечательными чертами, светлых, изящно завитых волосах, армейских усах и бакенбардах, жилистой, хоть и худощавой фигуре с прямой, как шомпол, осанкой. Проклятье! Разве я не знаю его, как собственное сердце? И тем не менее он стоит здесь, передо мной, словно ледяной столб! Впрочем, действующие лица в сборе; пора начинать пьесу.

— Насколько я понимаю, свидетель сейчас будет давать показания, — произнес молодой драгун.

— Да, — ответил мистер Мур. — Вы его будете допрашивать, сэр Уильям, или я?

— Я начну, с вашего позволения. — И, вытерев рот батистовым платком, сэр Уильям приступил к допросу.

— Ваша фамилия Тауншенд, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Нет ли у вас других имен — или вы иногда прибегаете к псевдонимам?

— Я часто использую псевдоним.

— Под какими еще именами вы известны?

— Гардинер, Джонс, Кольер и Уэллсли.

— На каких основаниях вы претендуете на последнюю фамилию?

— Не знаю.

— Быть может, у вас есть родственники, которые ее носят?

— Возможно.

— Как давно вы живете в Витрополе?

Примерно двадцать один год.

— Сколько вам лет?

— Трижды семь.

— Помните, свидетель, что вы говорите под присягой. Повторю вопрос: сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Вот как? — И следователь помолчал, как будто не может поверить в мои слова. Через минуту он продолжил: — Вы женаты или холосты?

— Не знаю.

— Будьте добры объяснить свой ответ.

— Насколько мне известно, я ни разу не вступал в брак, но часто испытывал такое желание.

— Как вы зарабатываете на жизнь?

— Весьма успешно.

— Чем именно?

— Я извозчик.

— И что вы водите, кеб или омнибус?

— Ни то ни другое.

— Так что же в таком случае?

— Я вожу пером.

— Если бы я запросил рекомендательное письмо, нашлись бы уважаемые люди, готовые аттестовать вас положительно?

— Нет.

— Странное признание. Каким обстоятельствам своей жизни вы приписываете утрату столь ценной вещи, как репутация?

— Моему прежнему близкому знакомству с проходимцем по фамилии Кларк — Уильямом Кларком, рядовым ангрийской армии.

— Вот как? Что ж, пора переходить к делу. Где вы были в прошлый вторник?

— В Витрополе.

— Где вы находились вечером того дня?

— Будь я проклят, если могу вспомнить.

— Быть может, в таком случае мне удастся освежить вашу память. Вы знаете Кларджес-стрит?

— Да.

— Есть ли на ней доходные дома?

— Весьма вероятно.

— Не припомните ли вы имена каких-нибудь лиц, снимающих там комнаты?

— Быть может, к завтрашнему дню припомню.

— Вы были там во вторник вечером.

— Вот как?

— Мистер Мур, помогите свидетелю.

Магистрат повиновался.

— Мистер Тауншенд! Лорд Макара Лофти снимает комнаты на Кларджес-стрит, и во вторник вечером вы были в гостях у его милости. Теперь от вас требуется под присягой сообщить, кого вы там видели.

— Хм, — проговорил я. — Здесь какая-то загадка!

Я помолчал, прокручивая в голове состояние дел: прикинул, стоит ли мне скрывать имена и выгораживать благородного виконта, тщательно взвесил все обстоятельства, точно подбил баланс и по здравом размышлении рассудил, что мне нет никакой выгоды лгать, а следовательно, лучше говорить правду.

— Я и впрямь был во вторник вечером на Кларджес-стрит, — сказал я, — где видел лорда Лофти и досточтимую мисс Дэнс. Я пил с ними чай.

— Так вы пили чай втроем?

— Нет, присутствовала еще комнатная собачка, пудель или спаниель по имени Пепин.

Сэр Уильям вставил слово:

— Надо ли понимать, что вас позвали провести вечер с пуделем и благородный виконт не удосужился пригласить третьего гостя?

— О, был еще весьма респектабельный коробейник.

— По фамилии Уилсон, — добавил мистер Мур.

— Совершенно верно.

— Опишите этого джентльмена. Был ли он высокий?

— По сравнению с пуделем — да.

— Мистер Тауншенд, так не годится, — сказал мистер Мур. — Я вынужден потребовать точных ответов. Еще раз прошу дать описание мистера Уилсона.

— Что ж, охотно. Это человек среднего роста, с широкой грудью, очень смуглой кожей, густыми черными усами и шевелюрой, внешностью гуляки, нависшим лбом, который постоянно хмурится, и голосом, необычно низким для того, кому не исполнилось и тридцати, — так я оценил его возраст, хотя пьянство и невоздержанность оставили на лице морщины, которые больше подошли бы шестидесятилетнему. Он назвался шотландцем, однако ничего шотландского в нем нет.

— Много ли он говорил?

— Нет.

— Подавали ли вам вино?

— Самую чуточку.

— Воздерживался ли мистер Уилсон от спиртного?

— Я бы не сказал.

— Был ли он вполне трезв к тому времени, как вышел из гостей?

— Полагаю, он протрезвел к середине следующего дня.

— Он вышел сам, или его несли?