И Каролина, сидя рядом с матерью, поправляла ей муслиновую косынку и причесывала волосы.

– Мамочка, родная! – говорила она, словно одна мысль об их родстве доставляла ей огромную радость. – Ты – моя, а я принадлежу только тебе! Теперь я богата, у меня есть кого любить, и я могу любить, ничего не опасаясь. Мамочка, кто подарил тебе эту маленькую брошку? Позволь мне взглянуть на нее поближе.

Миссис Прайер, которая обычно избегала прикосновений чужих рук, охотно разрешила дочери отстегнуть брошь.

– Это папа подарил?

– Нет, это подарок моей единственной сестры. Ах если бы твоя тетя была жива и могла сейчас видеть свою племянницу!

– Неужели у тебя не осталось ничего папиного, ни одной безделушки, никакого подарка?

– Одна вещь у меня осталась.

– Она тебе дорога?

– Да.

– Ценная и красивая?

– Для меня она бесценная и горячо любимая.

– Покажи мне ее, мамочка! Она здесь или в Филдхеде?

– Она сейчас говорит со мной, прижимается ко мне, и руки ее обнимают меня.

– Ах, мама, ты имеешь в виду свою надоедливую дочь? Она никогда не оставит тебя одну, тотчас бежит следом, стоит тебе уйти к себе в комнату, и ходит за тобой вверх и вниз по лестнице точно собачка!

– И при взгляде на которую я до сих пор испытываю странный трепет. Я еще чего-то боюсь, когда вижу твое прекрасное лицо.

– Не надо, мама, не говори так! Жаль, что папа не был добрым человеком. Как бы мне хотелось, чтобы он был хорошим! Порочность отравляет и портит все самое лучшее. Она убивает любовь. Если бы мы считали друг друга плохими, то не смогли бы любить, правда?

– А если бы мы не смогли верить друг другу?

– Какими несчастными мы бы тогда стали! Ах, мама, пока я тебя не узнала, мне казалось, будто ты недобрая, что я не смогу относится к тебе с почтением. Я тебя побаивалась, и этот страх подавлял мое желание увидеть тебя. А теперь мое сердце ликует, ведь я считаю тебя идеальной, ну, почти идеальной: доброй, умной, милой. Единственный твой недостаток в том, что ты старомодна, но я это исправлю. Мамочка, отложи рукоделие и почитай мне! Мне нравится твой южный выговор: он чистый и мягкий! Ты не картавишь и не говоришь в нос, как большинство наших северян. Дядя и мистер Холл считают, что ты превосходно читаешь. Мистер Холл заметил, что никогда не слышал, чтобы женщина читала так красиво и выразительно.

– Хотела бы я вернуть ему комплимент, но, откровенно говоря, когда впервые услышала, как твой замечательный друг мистер Холл читает или произносит проповеди, я не поняла ни слова из-за его резкого северного акцента.

– А меня ты понимаешь, мама? Неужели я говорю так же грубо?

– Нет, но мне бы отчасти хотелось, чтобы твоя речь была грубой, а сама ты выглядела неуклюжей и невоспитанной. Твой отец, Каролина, изъяснялся очень хорошо в отличие от твоего почтенного дядюшки – правильно, изящно, гладко. От него ты и унаследовала дар слова.

– Бедный папа! Обладая столькими достоинствами, почему же он был таким недобрым?

– К счастью для тебя, милая, ты никогда не поймешь, каким он был, а я никогда не смогу объяснить, почему он был таким. Это непостижимая тайна. Ключ от нее в руках Создателя, и пусть там и останется.

– Мама, а ты все шьешь и шьешь! Отложи шитье, я его терпеть не могу! Оно громоздится у тебя на коленях, а я хочу положить на них голову; шитье привлекает твой взор, а я хочу, чтобы ты обратила его к книге. Вот тебе твой любимый Купер.

Эти настойчивые просьбы радовали мать, и если она не сразу на них откликалась, то лишь затем, чтобы услышать их еще раз и насладиться полушутливой, полусерьезной ласковой требовательностью своей дочери. А потом, когда она наконец уступала, Каролина лукаво говорила:

– Ох, мама, ты меня избалуешь! Я всегда думала: как, наверное, хорошо, когда тебя холят и лелеют, – и мне это очень нравится!

И миссис Прайер это тоже было по вкусу.

Глава 26. Старые тетради

Когда Шерли и ее родственники вернулись домой в Филдхед, Каролина почти поправилась. Мисс Килдар, которая узнала о выздоровлении подруги из писем, не могла ждать дольше и поспешила к ней сразу после приезда.

Мелкий, но частый дождик поливал последние осенние цветы и красновато-коричневую листву кустарника, когда садовая калитка со скрипом распахнулась настежь и мимо окна промелькнула знакомая фигура Шерли. Мисс Килдар вошла с присущей ей сдержанностью. В минуты тяжелого горя или большой радости Шерли никогда не становилась болтливой, сильные чувства редко развязывали ей язык, и она осмеливалась выказывать их лишь взглядом, да и то украдкой. Даже сейчас она просто обняла Каролину, поцеловала и заметила:

– Тебе гораздо лучше. – И добавила: – Вижу, что опасность миновала, однако будь осторожна. Дай Бог, чтобы твое здоровье больше не подвергалось новым испытаниям!

Затем Шерли принялась живо и весело рассказывать о своем путешествии, но даже посреди самых красочных описаний не сводила сверкающих глаз с Каролины. В этом взгляде отражалось и глубокое сочувствие, и тревога, и даже изумление. «Может, ей и лучше, – словно говорили глаза Шерли, – но до чего же она слаба! Через какие испытания ей довелось пройти!»

Внезапно взгляд Шерли упал на миссис Прайер и будто пронзил ее насквозь.

– Когда же моя гувернантка вернется ко мне? – поинтересовалась мисс Килдар.

– Можно, я расскажу ей? – спросила Каролина у матери.

Та согласно кивнула, и Каролина сообщила подруге обо всем, что произошло в ее отсутствие.

– Отлично, – спокойно произнесла Шерли. – Очень хорошо! Только для меня это не новость.

– Как? Неужели ты знала?

– Я давно об этом догадывалась. Слышала кое-что о миссис Прайер, конечно, не от нее самой, а от других. Со всеми подробностями жизни и характера мистера Джеймса Хелстоуна я тоже знакома. Однажды вечером мы с мисс Манн долго беседовали, и она многое мне рассказала. Кроме того, это имя не сходит с языка у миссис Йорк: она пугает им молоденьких девушек, предостерегая их от замужества. Поначалу мне казалось, что не следует верить описанию, исходящему от пристрастных особ: обе дамы испытывают какое-то мрачное удовольствие, обсуждая самые темные стороны жизни. Но вскоре я расспросила мистера Йорка, и он мне ответил: «Шерли, дорогуша, если уж вы так хотите узнать о Джеймсе Хелстоуне, скажу вам одно: это был тигр в человеческом образе. Красив и распутен, мягок и коварен, учтив и жесток…» Не плачь, Каролина, не будем больше говорить об этом.

– Я не плачу, Шерли, а если и плачу, то ничего страшного, продолжай! Если ты моя подруга, то не скрывай от меня правды. Я ненавижу фальшивые измышления, они калечат истину.

– К счастью, я уже сказала почти все, что хотела. Добавлю лишь, что и твой дядя подтвердил слова мистера Йорка. Мистер Хелстоун тоже не терпит лжи и не признает никаких уловок и условностей, которые хуже, чем сама ложь.

– Но ведь папа умер, могли бы оставить его в покое!

– Они могли бы, а мы – оставим. Поплачь, дорогая, тебе станет легче. Не нужно сдерживать слезы, если они сами льются. А еще я предпочитаю тешить себя той же мыслью, что светится в глазах твоей матери, когда она смотрит на тебя: каждая слезинка смывает грех с его души. Плачь, поскольку в реках Дамасских нет такой благодати, как в твоих слезах. Подобно водам Иордана они исцеляют проказу памяти.

Мадам, – продолжила Шерли, обращаясь к миссис Прайер, – неужели вы думали, что я ни о чем не догадывалась, видя вас и вашу дочь каждый день? Я заметила и ваше поразительное сходство во многих отношениях, и как вы волнуетесь в присутствии Каролины, а еще сильнее – когда ее нет рядом. Я сделала выводы, и они оказались весьма точными. Теперь я буду считать себя проницательной.

– И ты мне ничего не сообщила! – упрекнула подругу Каролина.

– У меня не было на это права. Это не мое дело, и я не хотела вмешиваться.

– Ты разгадала такую большую тайну и даже намеком никому не обмолвилась?