Ни одному мужчине мистер Йорк не позволил бы разговаривать с ним в подобном тоне, да и далеко не всем женщинам тоже, но Шерли была искренна и хороша собой, а ее непритворный гнев казался ему забавным. Кроме того, в глубине души ему было приятно слышать, как она защищает своего арендатора, – мы уже упоминали, что мистер Йорк принимал заботы Роберта Мура близко к сердцу. А еще он знал, что может легко поквитаться с Шерли за упреки, если только захочет: достаточно одного слова, и ее гнев исчезнет, нежные щеки и лоб зардеются смущенным румянцем, а сверкающие глаза скроет тень опущенных век и ресниц.

– Ну, что еще скажете? – осведомился мистер Йорк, воспользовавшись мгновением, когда Шерли замолчала, чтобы перевести дух.

Похоже, она еще не остыла и данная тема по-прежнему владела ее мыслями.

– Да, мистер Йорк, я скажу! – ответила Шерли, меряя шагами дубовую гостиную. – Ваши взгляды, как и взгляды политиков, выступающих за крайние меры, допустимы лишь для тех, кто не занимает ответственных постов. Это не больше, чем оппозиционность, повод для разговоров, болтовня, какой не суждено воплотиться в действие! Если бы завтра вы стали премьер-министром Англии, то сразу бы отказались от подобных воззрений. Вот вы осуждаете Мура за то, что он защищал свою фабрику, но разве на его месте вы, руководствуясь совестью и здравым смыслом, не поступили бы так же? Вы порицаете мистера Хелстоуна за все, что он делает. Да, у него есть недостатки, порой он ошибается, но чаще всего поступает правильно. Будь вы священником Брайрфилда, то сами бы убедились, насколько трудно поддерживать и направлять любую деятельность на пользу прихода и прихожан, как это делал ваш предшественник. Вот интересно, почему люди не могут справедливо относиться к самим себе и к ближним? Когда я слышу, как мистер Мэлоун и мистер Донн рассуждают об авторитете церкви, о достоинстве и правах духовенства, о почтении, которое им следует оказывать только потому, что они служители церкви, слышу их мелочные и злобные выпады против диссентеров^[84], когда наблюдаю их глупую завистливость и предвзятость, когда их болтовня о порядках, традициях и суевериях звучит в моих ушах, когда я вижу, с каким презрением они относятся к беднякам и как пресмыкаются перед богачами, тогда я думаю, что не все ладно у нашей церкви, и она сама, и ее сыны одинаково нуждаются в обновлении. Я отворачиваюсь от башен величественных соборов и шпилей деревенских церквушек с огорчением – да, оно похоже на то, что испытывает церковный староста, когда ему надо бы побелить свой храм, а денег на известь не хватает, – и вспоминаю ваши жестокие насмешки над «жирными епископами», «изнеженными священниками», «старушкой церковью» и так далее. Вспоминаю вашу нетерпимость к отличающимся от вас, то, как вы огульно осуждаете людей и сословия в целом, не делая скидки ни на соблазны, ни на жизненные обстоятельства, и тогда, мистер Йорк, меня охватывает сомнение: неужели нет людей, настолько милосердных, разумных и справедливых, что им можно было бы доверить нелегкую задачу по преобразованию и улучшению? Вы-то уж точно к ним не относитесь.

– У вас неверное представление обо мне, мисс Шерли. Вы никогда не высказывались так откровенно!

– Не представлялось возможности. Но я сидела на табурете Джесс возле вашего кресла в Брайрменсе и долгими вечерами в волнении слушала ваши речи, то восхищаясь ими, то негодуя. По моему мнению, сэр, вы замечательный старый йоркширец, и я горжусь, что родилась с вами в одном графстве и в одном приходе. Вы правдивы, прямолинейны и независимы, как подводная скала, но вместе с тем суровы, грубы, узколобы и безжалостны.

– Только не с бедняками, девочка, и не с кроткими духом, а лишь с надменными гордецами.

– А разве у вас есть право, сэр, делать подобные различия? Нет на свете более гордого или надменного человека, чем вы сами! Вы запросто говорите с теми, кто ниже вас по положению, но завидуете тем, кто выше, и держитесь с ними заносчиво и горделиво, не соблюдая обычной вежливости. Да что говорить, вы все одинаковы! Хелстоун такой же гордец, обремененный предрассудками. Мур, хотя он справедливее и учтивее вас обоих, тоже высокомерен, суров и, в общепринятом понимании, эгоист. Как хорошо, что еще встречаются люди вроде мистера Холла – с широкой и доброй душой, способные любить все человечество и прощать других, тех, кто богаче, успешнее или обладают большей властью, чем они сами. Может, этим людям не достает оригинальности, у них нет такой силы воли, как у вас, зато они всегда готовы поддержать своих близких.

– Так когда ждать этого события? – поинтересовался мистер Йорк вставая.

– Какого события?

– Свадьбы.

– Чьей?

– Конечно, Роберта Жерара Мура, эсквайра, владельца дома в лощине, и мисс Килдар, дочери и наследницы покойного мистера Чарлза Кейва Килдара из поместья Филдхед.

Покраснев, Шерли уставилась на мистера Йорка: впрочем, пламя в ее глазах не погасло, а, наоборот, запылало еще ярче.

– Так вот как вы мне решили отомстить, – медленно произнесла она, а затем спросила: – Неужели это неподходящая партия для дочери покойного Чарлза Кейва Килдара?

– Девочка моя, Мур – настоящий джентльмен, его род такой же старинный и благородный, как мой или ваш.

– Неужели для нас с вами так важна древность рода? И есть ли у нас фамильная гордость, если по крайней мере одного из нас считают республиканцем?

Йорк поклонился и не проронил ни слова, но в его глазах мелькнуло сомнение. Да, у него есть фамильная гордость.

– Мур, несомненно, джентльмен, – повторила Шерли, грациозно вскидывая голову.

Слова так и рвались с языка мисс Килдар, однако она сдержалась, не желая давать им воли. Впрочем, ее взгляд был едва ли не выразительнее любых слов, но как Йорк ни старался, не смог его прочитать. Он видел в глазах мисс Килдар пылкую поэму к сожалению, непереводимую. Ясно было одно: это не обычный рассказ или внезапный всплеск чувств и уж точно не заурядное признание в любви; нет, здесь таилось нечто иное, более глубокое и сложное. Но что именно? Мистер Йорк понял, что его маленькая месть не удалась и Шерли торжествует. Ей удалось озадачить его, и теперь она наслаждалась создавшимся положением, а не он.

– Если Мур – джентльмен, а вы – леди, значит…

– Значит, в нашем союзе нет неравенства?

– Нет.

– Благодарю за одобрение. Вы же согласитесь стать моим посаженным отцом, когда я соберусь поменять фамилию Килдар на фамилию Мур?

Мистер Йорк промолчал, с недоумением глядя на Шерли и не понимая, шутит она или говорит всерьез. У нее явно имелась какая-то цель: за подвижными чертами ее лица скрывалось добродушное поддразнивание вперемешку с ироничной насмешкой.

– Я вас не понимаю, – произнес мистер Йорк отворачиваясь.

Шерли рассмеялась:

– Сэр, вы не одиноки! Впрочем, вполне достаточно, если меня поймет мистер Мур, не так ли?

– Отныне дела Мура меня не интересуют, я не хочу ничего о них знать или слышать.

Внезапно Шерли осенило. Лицо ее изменилось, как по волшебству, глаза вдруг потемнели, а черты застыли и посуровели.

– Признавайтесь, вас просили поговорить со мной? – воскликнула она. – Вы расспрашиваете меня как чье-то доверенное лицо?

– Боже упаси! Если кто-нибудь решит взять вас в жены, пусть сам о себе позаботится! Приберегите свои вопросы для Роберта, я больше не буду отвечать. До встречи, девочка!

День был хороший, по крайней мере ясный: пушистые облака слегка закрывали солнце, холмы затянуло легкой голубоватой дымкой, непохожей, однако, на холодный сырой туман. Пока Шерли принимала посетителей, Каролина уговорила миссис Прайер надеть шляпку и накинуть летнюю шаль, после чего обе дамы отправились на прогулку к дальнему концу лощины.

Здесь склоны долины сближались, образуя заросший кустами и чахлыми дубками овраг, по дну которого бежал ручей, извиваясь между крутыми берегами, плескаясь по камням, продираясь сквозь узловатые корни деревьев, журча, пенясь и словно что-то бормоча. В этом месте, в полумиле от фабрики, царило глубокое уединение. Оно ощущалось во всем: в тени нетронутых деревьев, в щебете птиц, которые нашли приют в их кронах. Здесь не отыщешь исхоженных троп; судя по свежести лесных цветов и трав, тут почти не ступала нога человека. Густые кусты шиповника выглядели так, будто они расцветали и увядали в уединении под бдительным присмотром, как в гареме восточного владыки. Кое-где виднелась нежная лазурь колокольчиков, а жемчужно-белые головки каких-то других цветов рассыпались в траве скромным подобием небесных созвездий.