– К сожалению, у меня нет выбора: я должен вернуться. До свидания! Увидимся, как только я освобожусь.
Глава 21. Миссис Прайер
Пока Шерли беседовала с Муром, Каролина поднялась к миссис Прайер и нашла пожилую даму в расстроенных чувствах. Миссис Прайер ни за что бы не признала, что ее оскорбили резкие слова мисс Килдар, но было видно, как она страдает. Казалось, ей безразлична ласковая внимательность, с которой Каролина старалась ее успокоить, однако девушка хорошо знала миссис Прайер и понимала, что та чувствует заботу, ценит и находит в ней утешение.
– Мне недостает уверенности в себе и решительности, – наконец произнесла миссис Прайер. – И всегда не хватало этих качеств. Однако я полагала, что мисс Килдар уже достаточно хорошо знает мой характер и понимает, как я стараюсь принять правильное решение, устроить все наилучшим образом. Такое необычное требование озадачило меня, тем более после беспокойной ночи. Я не осмелилась действовать от имени мисс Килдар. Надеюсь, моя нерешительность не принесла вреда.
В полуоткрытую дверь осторожно постучали.
– Каролина, иди сюда! – позвал тихий голос.
Мисс Хелстоун вышла. За дверью на галерее ждала Шерли. Она стояла с пристыженным и сокрушенным видом, как раскаивающийся ребенок.
– Как миссис Прайер? – спросила она.
– В подавленном настроении, – ответила Каролина.
– Я вела себя ужасно! Мне так стыдно, что я была с ней резка и несправедлива! – призналась Шерли. – Набросилась на нее, хотя бедняжку не в чем упрекнуть, разве что в излишней добросовестности. Скажи ей, что я искренне сожалею и прошу прощения!
Каролина с удовольствием выполнила эту просьбу. Миссис Прайер встала и подошла к двери. Как и все скромные люди, компаньонка не любила сцен, они внушали ей ужас. Дрогнувшим голосом она позвала:
– Входите, дорогая!
Шерли стремительно вбежала в комнату, бросилась на шею миссис Прайер и, горячо ее целуя, воскликнула:
– Вы непременно должны меня простить! Я не вынесу, если мы поссоримся!
– Мне нечего прощать, – ответила миссис Прайер. – Считайте, что все забыто. Я просто окончательно убедилась, что не могу принимать серьезных решений.
Как Шерли и Каролина ни старались убедить пожилую даму в обратном, она осталась с этим тяжелым чувством. Миссис Прайер могла простить своей воспитаннице что угодно, себе же не прощала ничего.
В тот день у мисс Килдар не оставалось ни минуты покоя, вот и теперь ее позвали вниз. Первым приехал мистер Хелстоун. Шерли встретила священника весьма радушно, однако тут же осыпала упреками. Он ожидал и того и другого, но, будучи в превосходном расположении духа, принял все благосклонно.
Мистер Хелстоун пробыл у мисс Килдар недолго и ни разу не вспомнил о племяннице: бунтовщики, фабрика, мировые судьи и сама мисс Килдар полностью заняли его мысли, не оставив места для родственных связей. Священник упомянул о том, какую роль в защите фабрики сыграл он сам и его помощник.
– Весь гнев фарисеев падет на наши головы за участие в этом деле, – заявил Хелстоун, – но я не страшусь наветов. Я находился там, чтобы поддержать закон и выполнить долг мужчины и британца, который в моем понимании совпадает с долгом священнослужителя в его наивысшем значении. Ваш арендатор Мур заслужил мое одобрение, – продолжил он. – Трудно найти более хладнокровного и целеустремленного командира. Кроме того, Мур показал себя человеком здравомыслящим и предусмотрительным: он не только тщательно подготовился к нападению, но и сумел воспользоваться победой, не злоупотребляя своей силой и властью. Некоторые из мировых судей сейчас до смерти напуганы и, подобно всем трусам, склоняются к жестокости, однако Мур сдерживает их с поразительным благоразумием. До сих пор в округе его сильно недолюбливали, но, помяните мое слово, теперь общественное мнение изменится в его пользу. Люди поймут, что ошибались, и поспешат загладить свою вину, а сам Мур увидит, что его оценили по достоинству, и станет еще любезнее, чем прежде.
Мистер Хелстоун хотел закончить полушутливым, полусерьезным предупреждением о том, что ходят слухи о пристрастном отношении мисс Килдар к талантливому арендатору, но его речь прервал звонок у дверей, возвестивший о прибытии нового гостя. Едва седовласый пожилой джентльмен со свирепым выражением лица и презрительным взором вошел в комнату, как священник схватил шляпу, наспех попрощался с мисс Килдар и немедленно удалился, удостоив посетителя лишь суровым кивком.
Мистер Йорк пребывал в дурном настроении и говорил о событиях минувшей ночи, не стесняясь в выражениях, на чем свет стоит ругал Мура, судей, солдат и главарей бунтовщиков, в общем, досталось всем. Однако самые выразительные эпитеты – несомненно, подлинные жемчужины йоркширского диалекта! – он приберег для священников, посмевших вступить в сражение, этих «кровожадных порождений дьявола», то есть Хелстоуна и его помощника. По словам мистера Йорка, чаша преступлений церковников уже переполнилась.
– Теперь им не отвертеться! – заявил он. – До чего дошло: священнослужители снюхались с солдатами, берутся за пули и порох и убивают людей, которые намного лучше их самих!
– А что бы стало с Муром, если бы никто ему не помог? – спросила Шерли.
– Он сам заварил эту кашу, сам бы и расхлебывал!
– То есть вы оставили бы его одного сражаться с целой толпой? Мур, конечно, не из робких, но что сможет сделать один человек, пусть даже отчаянной храбрости, против двух сотен?
– У него были солдаты, эти несчастные рабы, которые всегда готовы за деньги пролить свою и чужую кровь.
– Вы оскорбляете военных так же, как и священников. Для вас все, кто носит красные мундиры, – позор нации, а те, кто облачен в черные одежды, – отпетые мошенники. По-вашему, мистер Мур поступил дурно, позвав солдат, и еще хуже, когда принял помощь других. Неужели вы считаете, что ему следовало отдать свою фабрику и собственную жизнь в руки разъяренных безумцев, а мистер Хелстоун и остальные джентльмены нашего прихода тем временем должны были спокойно смотреть, как рушат фабрику и убивают ее владельца?
– Если бы с самого начала Мур вел себя с рабочими так, как полагается доброму хозяину, они бы его не возненавидели.
– Вам легко говорить! – воскликнула Шерли, желая защитить своего арендатора. – Ваш род живет в Брайрменсе очень давний, вас самого люди знают уже пятьдесят лет, да и вы изучили их обычаи, предрассудки и предпочтения. У вас нет затруднений с тем, чтобы всем угодить и никого не обидеть! А мистер Мур приехал в наши края недавно, у него нет друзей, он беден и может рассчитывать лишь на собственные силы, талант, честность и трудолюбие. Его вина в том, что, сдержанный от природы, он молчалив и не может держаться свободно и шутливо с малознакомыми крестьянами, как это делаете вы со своими земляками. Тоже мне преступление! Или Мур совершил непростительную оплошность, когда ввел усовершенствования на фабрике сразу, никого не спросив, а не постепенно, как мог бы себе позволить богатый предприниматель? Неужели за эти промахи его нужно отдать на растерзание толпе? Неужели у него нет права защищаться? И неужели тех, у кого в груди бьется сердце настоящего мужчины – а у мистера Хелстоуна, что бы вы о нем ни говорили, именно такое сердце! – следует объявить злодеями только за то, что они поддержали Мура, осмелились помочь одному человеку против двухсот?
– Ладно, ладно, успокойтесь, – промолвил мистер Йорк, улыбаясь запальчивости, с которой мисс Килдар сыпала вопросами.
– Успокоиться? Неужели я должна выслушивать откровенный вздор, да к тому же опасный? Ну уж нет. Знаете, мистер Йорк, вы мне нравитесь, но ваши взгляды просто отвратительны! Эта болтовня – извините, но я повторю эти слова, – эта болтовня о солдатах и священнослужителях оскорбляет мой слух. Смехотворные, бессмысленные вопли любого сословия, будь то аристократия или простой народ, направленные против другого сословия, неважно, духовенства или армии, любая несправедливость по отношению к любому человеку, будь то монарх или нищий, мне глубоко противны. Терпеть не могу распри, ненависть между партиями и тиранство, притворяющиеся либерализмом. Я отрекаюсь от всего этого. Вы считаете себя филантропом, поборником справедливости и защитником свободы, но вот что я вам скажу: мистер Холл, священник из Наннели, делает для людей и для свободы гораздо больше, чем Хайрам Йорк, реформатор из Брайрфилда.
