В тот вечер Каролина не испытывала тоски, однако, взглянув на звезду, вздохнула. В это мгновение кто-то подошел сзади и приобнял ее за талию. Каролина не вскрикнула, не отшатнулась от неожиданности – ей показалось, она знает того, кто стоит за спиной.

– Я смотрю на Венеру, мамочка. Как она красива. Какая белая рядом с яркими кострами!

В ответ ее лишь обняли еще крепче. Каролина наконец оглянулась, но вместо материнского лица увидела совсем другое – смуглое, мужское. Выронив лейку, она соскочила со своего пьедестала.

– Я уже битый час сижу с твоей «мамочкой», – заявил незваный гость. – И наговорились мы вдоволь. Где же все это время находилась ты?

– В Филдхеде. Шерли нынче капризнее обычного: о чем ни спроси, упрямо молчит. И все время сидит одна. Уж не знаю, меланхолия это или ей просто все безразлично… Даже бранить ее нет смысла: она лишь посмотрит задумчиво, и от одного ее взгляда сама потеряешь голову. Ума ни приложу, как Луи с ней совладает. Будь я мужчиной, ни за что, наверное, не осмелилась бы ей перечить…

– Не забивай голову. Они созданы друг для друга. Луи, как ни странно, за эти причуды ее и любит. Если кто и справится с Шерли, то только он. Она, конечно, изрядно его помучила; ухаживание при всей его спокойной натуре получилось весьма бурным, однако Луи преуспел. Однако я, Каролина, хотел поговорить о другом. Ты знаешь, почему звонят колокола?

– Потому что отменили эти ужасные законы, королевские указы, которые ты ненавидел. Ты, наверное, очень рад?

– Вчера в этот час я собирал книги, готовясь к дальнему путешествию. Это единственное, что я мог взять с собой в Канаду, кроме одежды, семян и кое-каких инструментов. Я намеревался оставить тебя.

– Как оставить? Ты уезжаешь?

Каролина невольно ухватилась за его руку, голос задрожал от страха.

– Уже нет, никуда не уезжаю. Только посмотри на меня, посмотри хорошенько. Разве ты видишь на моем лице отчаяние?

Она подняла голову. Даже в сумерках Мур, казалось, сиял от радости. От его улыбки – уверенной, величественной – в душе Каролины вспыхнули надежда, нежность, восторг.

– Неужели отмена указов в один день принесла столько пользы? – спросила она.

– Она спасла меня! Теперь мне не грозит разорение, я не откажусь от своего предприятия, не поеду за океан. Я больше не буду бедняком и смогу оплатить долги. Наконец-то сбуду с рук сукно, которым забиты склады, и получу новые заказы, более прибыльные. Сегодняшний день заложит прочную, надежную основу для будущего, и впервые в жизни я могу не опасаться за свою участь.

Каролина жадно вслушивалась в его слова. Не выпуская руки, она протяжно выдохнула.

– Так ты спасен? И на твоем пути более нет преград?

– Никаких! Я волен дышать и действовать!

– Наконец-то! Господь смилостивился над тобой, Роберт! Вознеси ему хвалу!

– Да, я без устали благодарю Бога.

– И я вместе с тобой!

Каролина молитвенно сложила руки.

– Теперь я могу нанять новых рабочих, повысить им плату, исполнить все свои планы, забыть о корысти и стать щедрее. Могу обзавестись наконец домом – домом, который действительно будет только моим и… – Он вдруг замолк и продолжил не сразу, несколько сдержаннее. – И теперь я могу подумать о браке… подыскать жену.

Каролине следовало промолчать, поэтому она не сказала ни слова.

– Может, Каролина… кроткая, великодушная Каролина согласится забыть о страданиях, что я ей причинил? Забыть ту боль, и душевную, и телесную, что она вытерпела по моей вине? Забыть о моем подлом честолюбии и коварных планах? Позволит ли она искупить мне грехи? Поверит ли, что я, так безжалостно ее бросивший, так жестоко шутивший, грубо оскорблявший, все же способен любить… любить преданно, искренне, нежно лелеять и бережно хранить?

Каролина так и не выпустила его руки – и легкое пожатие стал ему ответом.

– Так я могу назвать Каролину своей?

– Да, она твоя.

– Я стану ее беречь! Вот здесь, в самом сердце, я сознаю теперь ей цену. Без нее мне больше нет жизни; отныне никакой ревности, мной движет одна лишь цель – сделать ее счастливой.

– Я тоже люблю тебя, Роберт, и буду заботиться о тебе.

– Заботиться? Ты – обо мне? Все равно что роза обещает укрыть собою от грозы серый гранитный камень. Хотя нет, она может заботиться обо мне на свой манер: создать этими изящными ручками долгожданный уют в моем доме. Знаю, что женщина, с которой я намерен связать жизнь, дарует мне утешение, милосердие, чистоту сердца – все те качества, каких я лишен.

Каролина вдруг встревожилась, губы у нее задрожали.

– Что так волнует мою голубку? – спросил Мур, когда она прильнула к нему, но сразу отстранилась.

– Бедная мамочка! Ведь у нее, кроме меня, никого нет! Как можно ее оставить?

– Я уже думал об этом, и с «мамочкой» мы все обсудили.

– Скажи же, что вы решили? Я на многое готова – но только не расстаться с ней. Я не могу разбить ей сердце. Даже ради тебя!

– Потому что она осталась верна тебе, когда я изменил? Потому что, когда ты болела, меня рядом не было, а она не отходила от твоей постели?

– Как же быть? Я на все согласна – лишь бы не расставаться.

– Тебе и не придется.

– Она может жить рядом с нами?

– Прямо в нашем доме – правда, она настаивает, чтобы у нее были свои комнаты и собственные слуги.

– Знаешь, у мамы ведь есть небольшой доход, и с ее непритязательными вкусами на жизнь вполне хватит, чтобы ни от кого не зависеть.

– Об этом она тоже сообщила – причем с таким достоинством, что напомнила мне одну особу.

– Мама не любит сплетен и не будет ни во что вмешиваться.

– Я знаю ее, Кэрри. Впрочем, даже не будь она живым воплощением благоразумия и кротости, я все равно не испугался бы.

– Даже того, что она станет твоей тещей?

Каролина смущенно потупилась, и Мур не сдержал улыбки.

– Лина, мы с Луи не из тех, кто боится тещ. Мы никогда не воевали и не будем воевать со своими домочадцами. Уверен, что со своей тещей я сумею договориться.

– Несомненно. Только ты же знаешь, она очень сдержанная. Не показывает своих чувств, часто молчит и ведет себя холодно. Не надо думать, будто она затаила на тебя обиду, – просто у нее такой вид. Если вдруг сомневаешься, Роберт, лучше спроси у меня, я всегда понимаю ее настроение.

– Разумеется! Впрочем, хватит шутить – уверяю, мы с ней сойдемся on ne peut mieux^[133]. Ты ведь знаешь, Гортензия тоже очень ранима – даже по нашим французским меркам – и порой слишком требовательна, однако до сих пор мне удавалось избегать крупных ссор и не задевать ее чувств.

– Конечно, ты так внимателен к ней и добр; уверена, что и к маме будешь снисходителен. Роберт, ты истинный джентльмен, до кончиков ногтей, и особенно это видно по тому, как ты обращаешься с домочадцами.

– До чего приятна твоя хвала. Я рад, что моя Каролина видит меня именно таким.

– Мамочка думает о тебе так же, как и я.

– Надеюсь, все-таки не совсем так же?

– Нет, не обольщайся, замуж за тебя она не хочет. Однажды она сказала мне: «Дорогая моя, у мистера Мура приятные манеры. Он из тех немногих джентльменов, кто учтив не только на словах, но и на деле».

– Твоя «мамочка», видимо, по натуре мизантроп? По-моему, она не слишком высокого мнения о представителях сильного пола.

– Мама старается не судить о них в целом, но некоторые представители сильного пола ей по нраву – Луи, мистер Холл или вот, например, ты. Хотя прежде ты ей не нравился, я это знаю наверняка, о тебе она говорить не желала. Однако, Роберт…

– Что тебя так взволновало?

– Ты еще не говорил с моим дядей?

– Говорил. Твоя мама позвала его в гостиную. Он согласен, но при одном условии – если я докажу, что способен содержать жену. А я способен, даже лучше, чем он предполагает.

– Роберт, если вдруг разбогатеешь, ты же будешь тратить деньги на благие цели?

– Разумеется, а ты подскажешь мне, что делать. Впрочем, у меня есть кое-какие соображения, обязательно обсудим их с тобой у нашего домашнего очага. Я знаю, как важно творить добро, на собственном опыте убедился, сколь губительна бывает корысть. Каролина, я словно предвижу, что ждет нас в будущем! Эта бесконечная война вот-вот завершится. Торговлю ждет процветание. Вероятно, между Англией и Америкой еще будут возникать недоразумения, однако и им скоро придет конец. Что скажешь, если вскоре – лет через десять, а может, и ранее – мы с Луи разделим Брайрфилдский приход? Луи ведь скоро обретет и средства, и статус… Однако свои таланты он не загубит. Луи добрый человек, и с недюжинным умом вдобавок. Действует неспешно, но уверенно. У нас все получится, несомненно. Его наверняка изберут судьей – Шерли в этом убеждена. Она уже сейчас стала бы добиваться для него должности, однако Луи возражает: как всегда не желает спешить. Скоро он воцарится в Филдхеде, и уже через год вся округа испытает на себе его власть и признает неоспоримые достоинства. И когда им потребуется судья, они сами, охотно, без всякого принуждения, позовут Луи на должность. Все восхищаются его супругой, а скоро будут в восторге и от Луи. Он ведь, как у нас говорят, bon comme le pain^[134], из доброго теста, что годится на стол и ребенку, и старику, и бедняку, и богачу. Шерли, невзирая на свои причуды и капризы, уловки и отговорки, любит его всем сердцем – а вскоре полюбят и другие. Моего брата станут уважать, считаться с ним, приходить к нему за подсказкой и помощью. Советы его будут мудры, поддержка – действенна. Просителей будет так много, что придется ввести ограничения… Я же, со своей стороны, если дела пойдут хорошо – а иначе никак, – постараюсь умножить их с Шерли доход, увеличить ценность фабрики. И тогда в ныне голой лощине вырастут дома с садами.