Генри это очень не понравилось. Невзирая на возраст, он весьма наблюдателен и порой глядит на меня задумчиво и весьма странно. Он ощущает связующие нас с Шерли узы, догадывается, что в ее сдержанности со мной кроется больше чувства, чем во всех ласках, которые достаются ему. Незрелый неуклюжий львенок готов был рыкнуть на меня: ведь я приручил его львицу и стал ее стражем, – и лишь строгое воспитание сдержало его нрав. Иди, Генри! Учись, как прочие сыновья Адама, рожденные во все века, вкушать горечь жизни. Тебя не обошла стороной общая участь. Радуйся же, что любовь твоя увянет прежде, чем расцветет в жаркую страсть. Минутная слабость, приступ зависти – вот и все, что тебя ждет. Зато ревность, жгучая как солнце в зените, и ярость, которая сильнее тропической бури, обойдут тебя стороной… хотя бы сейчас.

Я занял свое место за учительским столом, молча благословляя умение скрывать бурлящие эмоции за маской холодного бесстрастия. По лицу никто не догадался бы, какие вихри бушуют в груди и сумятица царит в мыслях. До чего хорошо, когда умеешь вести себя сдержанно, не допуская безумных выходок. В то утро я не собирался говорить ей слов любви и хоть одной искрой выдавать сжигавший меня огонь. Подобной самонадеянности я никогда не допущу, а если же вдруг заподозрю себя в корысти и самолюбии, немедленно встану, распрощаюсь со всеми и уйду на другой край света искать новой жизни: холодной и бесплотной, как скалистый берег, омываемый морскими волнами.

Этим утром я желал иного: взглянуть на нее поближе, прочитать хотя бы одну страничку из книги ее сердца. Перед расставанием должен был понять, чего лишаюсь.

Я принялся чинить перья. У многих мужчин на моем месте тряслись бы руки; у меня же не дрогнули, и голос мой прозвучал совершенно обыденно.

– Уже через неделю вы, мисс Килдар, останетесь в Филдхеде одна.

– Да, на сей раз дядюшка не отступит.

– Он уедет весьма раздосадованным.

– Он часто мной недоволен.

– Мистер Симпсон уедет с чем прибыл – значит, ездил без толку, и это для него невыносимо.

– Надеюсь, данная неудача отобьет у него охоту к сватовству.

– По-своему мистер Симпсон искренне желает вам добра. Он уверен, что все его задумки были к лучшему.

– Это вы очень добры, раз выступаете в защиту человека, позволившего себе столь грубое с вами обращение.

– Я никогда не обижаюсь на слова, произнесенные в порыве гнева, а самые оскорбительные и вспыльчивые выражения он позволил себе в тот день, когда в ярости выбежал от вас.

– Однако вы более не станете учить Генри?

– С ним я расстанусь на время: может, мы еще встретимся, поскольку питаем друг к другу искреннюю привязанность, – прочих же Симпсонов покину навсегда. К счастью, это решение, хотя и было принято внезапно, не нарушило моих планов, лишь заставило действовать скорее, чем я рассчитывал.

– Вас невозможно застигнуть врасплох. Не сомневаюсь, что вы хладнокровно встретите любую неприятность. Вы как одинокий лучник в лесу – бдительны и всегда готовы к любой опасности. В колчане у вас немало запасных стрел, у лука есть вторая тетива. И ваш брат – такой же. Вы двое могли бы охотиться в самых диких лесах Америки, и ничего с вами бы не случилось. Срубленный шалаш дал бы вам крышу над головой, расчищенная поляна стала бы плодородным полем, а бизон, метко сраженный из винтовки, покорно бы склонил рога и пал бездыханным.

– А какое-нибудь индейское племя подарило бы невест?

– Нет… Вряд ли… – замялась она. – Дикари – жалкие люди. А вы… Я верю, что вы никогда не зажжете семейный очаг с женщиной, которая не тронет вашего сердца.

– А почему, мисс Килдар, вы вдруг заговорили про Дикий Запад? Проникли мне в голову? Прочитали сокровенные мысли, разгадали планы на будущее?

Вместо ответа она принялась медленно рвать бумажный жгут для свечей на кусочки и бросать их в пламя, глядя, как они сгорают.

– И все-таки: откуда вы узнали о моих намерениях?

– Я ничего не знала, впервые слышу от вас. Просто сказала первое, что пришло в голову.

– Ваша прозорливость граничит с ясновидением. Отныне я не стану преподавать. Вы с Генри – мои последние ученики, я больше не сяду за чужой стол, не стану добавлением к чужой семье. Мне уже тридцать, и с десяти лет я себе не принадлежу. Отчаянно хочется вкусить свободы, и днем и ночью я думаю только о ней. Ради нее готов пересечь Атлантику и пройти насквозь девственные леса Америки. Вы правы, дикарка мне не нужна – она будет лишь рабыней, не женой. Не знаю, согласится ли какая-нибудь женщина разделить мой удел, но я уверен в одном: там, под высокими соснами, меня ждет свобода. Она непременно откликнется на зов, войдет в мою хижину и падет в объятия.

Я говорил до того невозмутимо, что мисс Килдар не смогла остаться равнодушной. Этого я и добивался. Она молчала, в волнении неспособная ни подобрать слов, ни даже поднять голову. Впрочем, я бы огорчился, будь оно по-другому. Щеки у нее запылали, как цветок, сквозь лепестки которого проглядывает алое солнце. Светлые веки с черными ресницами изящно вздрогнули, выдавая сладко-грустное смущение.

Вскоре мисс Килдер совладала с чувствами и взяла себя в руки. Я видел, как ей хочется вскипеть, взбунтоваться, однако она себя превозмогла. На лице ее читалось: «Я знаю границу, которую нельзя переступать, и ничто на свете не вынудит меня ее нарушить. Я чувствую… знаю, как глубоко можно раскрыть душу и когда следует себя унять. Ныне я достигла предела, какой позволен моей девичьей натуре, далее – ни шагу. Да, сердце мое может разбиться – пусть разобьется, но не унизит чести: ни моей, ни всего женского рода. Лучше страдание, чем позор, лучше смерть, чем предательство!»

Я же сам в это время думал: «Будь она бедна, я давно преклонил бы перед ней колено, будь она низкого происхождения, протянул бы к ней руки. Увы, состояние и положение стерегут ее пуще грифонов. Любовь томит, но не осмеливается. Страсть рвется наружу, однако ее испуганно сдерживают благочестие и праведность. Ради нее мне нечем жертвовать, нечего терять, я в любом случае останусь в выигрыше – и это самое главное препятствие на моем пути».

Однако, как это ни трудно, я должен был что-нибудь сделать или сказать. Нельзя молча сидеть перед этой красавицей, скромно потупившей взгляд. И я заговорил с прежним спокойствием, негромко, но каждый звук слетал с моих губ звучным и глубоким:

– Впрочем, вряд ли с горной нимфой я обрету счастье. Ведь она, подозреваю, родня тому одиночеству, которого я прежде так жадно искал и с которым стремлюсь теперь расстаться. Эти ореады – странные создания… Они влекут неземными прелестями, сравнимыми по красоте со звездной ночью, вызывают благоговейный трепет, но не греют душу. Их чары призрачны, а в красоте нет живой силы, не больше, чем в беге облаков, росистых цветах, лунном свете или густеющих сумерках. Я же хочу иного. Это волшебное сияние не трогает мою душу, скорее напротив: от него стынут чувства. Я не поэт, не сумею жить одними фантазиями. Вы, мисс Килдар, однажды в шутку назвали меня философом-материалистом: мол, я живу ради существования. Вы правы: я действительно материалист с головы до пят, и как бы ни чтил природу, как бы ни преклонялся перед ней, предпочту созерцать ее отражение в человеческих глазах любимой жены, нежели в грозных очах величественной богини с Олимпа.

– Конечно, вряд ли Юнона жарит вкусные стейки из буйволятины, – усмехнулась Шерли.

– Верно, зато какой-нибудь юной бедной одинокой сиротке это вполне по силам. Хотел бы я сыскать такую девушку: миловидную, чтобы я смог ее полюбить, умную и добросердечную, честную и воспитанную в скромности. Пусть не самую образованную, однако не лишенную природных дарований, с какими не сравнится никакая ученость. Нрав не важен, я совладаю с любой упрямицей. Вот для такой девушки я хотел бы стать сначала наставником, а затем и мужем. Я научил бы ее своему языку, привычкам и устоям, а в награду подарил бы любовь.

– В награду? Вот как! – воскликнула мисс Килдер, презрительно поджав губы.