Все должно быть под контролем. К нам относятся, как к малым детям.

А если я буду нарушать правила, то мне продлят срок пребывания здесь или (что еще хуже) сошлют в какое-нибудь милитаризированное учреждение.

Потому что, как я уже говорил, у меня сейчас ни цента за душой нет. В финансовом плане я полностью зависим от семьи, только на их помощь могу надеяться, когда выпишусь отсюда.

Проблема в том, что мой отец свято верит во всю ту хуйню, которую говорят в реабилитационных клиниках, и согласится буквально с любыми рекомендациями моего наставника. Он меня еще лет на десять бросит гнить здесь, если наставница скажет, что это пойдет мне на пользу.

Так что, я должен быть пай-мальчиком.

Должен соблюдать все их чертовы правила (или по крайней мере не попадаться, если буду их нарушать).

Должен говорить им именно то, что они хотят услышать, чтобы они смогли в свою очередь отчитаться о том, как «замечательно» продвигается мое лечение в этом дебильном центре.

Черт, да я успел побывать в стольких реабилитационных центрах, что ложь про «связь с высшими силами» и ту невероятную пользу, которую я якобы получаю в ходе работы по программе «12 шагов», у меня уже в крови.

Они хотят услышать, что я пережил духовное пробуждение, так что я говорю про духовное пробуждение. Они хотят, чтобы я «глубоко и бесстрашно исследовал себя с нравственной точки зрения» (это шаг четвертый), чтобы получить возможность изменить свою жизнь, так что я рассказываю им, какое мощное влияние на меня оказывают заветы программы, хотя на самом деле ничерта подобного не чувствую и никогда не чувствовал.

Они не в состоянии предложить никаких иных способов решений проблемы. Если программа «12 шагов» для тебя неэффективна, они просто отказываются это признать.

Поэтому я говорю им, что нашел Бога. Говорю, что «шаги» мне помогают. И еще скажу, что решил расстаться с Зельдой.

Они проглотят ложь и не подавятся.

Психологи. Мои новые друзья. Все.

Хотя на самом деле, как я уже говорил, Зельда сама перестала мне звонить.

Но я заставлю окружающих поверить, что это было мое решение.

Тем самым, я докажу им как сильно изменился, каким здоровеньким стал.

Итак, я направляюсь в нашу зону для курения, поплотнее кутаясь в одолженные толстовку и куртку, защищаясь от сильных порывов ветра из пустыни. Единственные мои штаны — это узкие брюки-клеш, доставшиеся от почти-что-бывшей подружки.

Лишь добравшись до Аризоны, я обнаружил, что сумка забита нарядами Зельды. Не стоило, пожалуй, доверять ей сборы.

Как бы то ни было, когда я добираюсь до зоны курения, то вижу там только Джонатана. Совсем забыл, что очередное групповое занятие начнется буквально через пару минут.

С Джонатаном мы успели неплохо сдружиться. Он музыкант, ему уже за сорок и у него необычное лицо (тут дело в том, что он попал в автомобильную аварию, когда был подростком и родители вынудили его сделать целую уйму пластических операций, убеждая, что это совершенно необходимо, хотя на самом деле им просто не нравилось как он выглядел). Достигнув совершеннолетия, Джонатан серьезно подсел на кокаин и стал алкоголиком. Но сейчас он «чист».

Черт, да для этого реабилитационного центра он стал лучшей рекламой, парнем с плакатов.

Меня он почему-то воспринимает, как какого-то милого питомца, убежден, что может меня спасти (что бы под этим не подразумевалось).

Так вот, Джонатан здесь, в курительной зоне, сидит, скрестив ноги на той грязной рухляди, в которой раньше можно было опознать белый пластиковый стул.

Он одаривает меня широкой улыбкой. В его темных очках далекий свет солнца отражается таким образом, что кажется будто по их стеклам во все стороны растекаются черные чернила.

— Привет, братишка! — говорит он. Его техасский акцент звучит как самопародия. — Придешь на занятия, а?

Я киваю.

— Конечно.

Он протягивает мне сигарету еще до того, как я прошу об этом (что собирался сделать). Практически все знают, что я на мели.

— Спасибо, чувак, — говорю я, поджигая безфильтровую сигарету «Camel», крепкую как черт знает что.

Делаю пару затяжек, всматриваясь в чистое, холодное небо.

— Джонатан, — начинаю я, прочистив горло, — хочу сказать, что очень много думал о твоих словах. Ну, про ситуацию с моей подружкой.

Он перебивает меня, прежде чем я успеваю закончить, вскидывает руки, словно я какая-то собака, которой командуют: «Место».

— Эй-эй, а ну-ка перестань, — говорит он, мучительно растягивая каждое слово. — Решать тебе и только тебе. И что бы ты ни выбрал, я о тебе хуже думать не буду. Обещаю.

Я ковыряю носком старой кроссовки «Jack Purcell» красную сухую землю, поднимая при этом облако пыли и смотрю, как это облачко медленно дрейфует вверх, ненадолго зависая в воздухе. Ветер пока стих.

Свободной рукой я нервно почесываю ухо.

— Ну, — говорю я, слегка заикаясь, — решение я как раз принял. Положу всему этому конец. Если мы с Зельдой останемся вместе, то без срывов точно не обойдется. Теперь я это понимаю. К тому же, думаю, теперь я действительно осознал, что из себя представляли наши отношения. В смысле, ты был прав, мы точно просто использовали друг друга. По правде говоря, я сомневаюсь, что она способна кого-то любить. Знаешь… у меня такое чувство… как будто любить Зельду — это все равно, что любить черную дыру. Я так больше не могу. Пора с этим завязывать.

Я медленно протяжно вздыхаю.

Блять.

Блядское блядство.

Джонатан поднимается со стула. Снимает темные очки. Я замечаю, как его зрачки сужаются, спасаясь от тусклого утреннего света.

Джонатан двигает головой вверх-вниз, вверх-вниз

— Начало положено, верно? Ну, братишка, я тобой очень горжусь, правда.

Взгляд его светло-голубых, почти прозрачных, глаз устремлен на меня и я не могу отвернуться.

— Чувак, — говорит он, — я отлично понимаю, как тяжело может быть отказаться от подобных нездоровых отношений. Черт, да мы с моей бывшей женой по-прежнему страдаем той же хуйней, что и десять лет назад. Друг мой, тебе чертовски повезло, что ты уже в двадцать три года учишься справляться с этим дерьмом.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он обнимает меня, полностью забив на их политику «никаких прикосновений». Я обнимаю его в ответ, шалея от запаха помадки (или что он там использует, чтобы столь тщательно «зализывать» волосы).

— Это твой шанс, Ник, надеюсь, ты и сам это понимаешь. Я видел, как ты поначалу противился лечению здесь. Злился на всех и вся. Блин, я тебя вовсе не виню за это. Год назад я и сам вел себя точно так же. Не знаю, может, именно поэтому я и решил, что буду за тобой приглядывать. Мне уже почти пятьдесят. Я всю жизнь бегал от себя самого. Столько времени зря потратил. Но вот что я тебе скажу, стоя тут, в этом Богом забытом месте, в этот самый момент, когда тебе двадцать три, а мне сорок девять: местные врачи знают, что делают. Ты начнешь понемногу раскрываться, будешь следовать их рекомендациям и не только навсегда завяжешь с наркотиками, но и обретешь любовь и самоуважение, чего был лишен раньше.

Он берет свой окурок, затягивается напоследок и говорит:

— Черт возьми, хотел бы я, чтобы у меня в твои годы появилась такая возможность!

А потом, затушив сигарету и вновь надев темные очки, добавляет:

— Уж постарайся ее не проебать. Или я тебя сам прибью.

Он смеется над своими словами и я тоже смеюсь, чисто из вежливости.

— Расслабься, малыш, проповедь окончена. Пошли к остальным?

Он начинает спускаться с холма, но не успевает сделать и пары шагов, как я окликаю его.

— Слушай, Джонатан.

Он поворачивается ко мне и вновь снимает очки, видимо, желая продемонстрировать, что действительно внимательно меня слушает.

— Эм, я… ну… спасибо тебе. Я хочу измениться. Правда. И… ну, я верю, что именно здесь смогу это сделать.