« И я скорее буду играть здесь
Со всеми сумасшедшими.
И я доволен, они выглядят как вменяемые, как я»
Но когда я повзрослел, то был вынужден посмотреть в лицо правде. Безумие не дарует свободу. Нет ничего романтического в том, чтобы таскаться по улицам дезориентированным и сумасшедшим, растерянным, запутавшимся, захваченным безумием. Иногда я просто хочу свернуться клубком в дальнем углу и лежать там до скончания времен. Иногда хочу бежать и орать и орать.
Но, как бы то ни было, пока я перехожу улицу, направляясь к кофешопу, то мне приходит в голову, что с Ублюдком у меня куда больше общего, чем когда-либо будет с ребятами-хиппи из художественной школы, являющимися моими коллегами. Я вижу их через большое стеклянное окно-витрину, они стоят за прилавком, болтают и смеются. Когда я захожу внутрь и представляюсь, никто из них не кажется особо впечатленным. Тут есть высокий и очень худой парень в крохотных джинсовых шортах, оголяющих его длинные, жилистые, бритые ноги. Из обуви он выбрал какие-то туфли-лодочки оранжевого цвета, носков не надел, а на его обтягивающей скромной футболке нанесен методом шелкографии рисунок парусника. Голова у него бритая, а шея и руки покрыты затейливыми сложными татуировками. На носу шикарные очки в дорогой оправе, и я готов поспорить, что очки ему нужны чисто для образа, а со зрением полный порядок. Зовут его Рафи.
Девушка выглядит попроще, у нее короткие черные волосы и узкое лицо. Одета неплохо — джинсы, футболка с треугольным вырезом и походные ботинки. Ее зовут Элайна. Полагаю, именно она займется моим обучением.
— Слушай, — говорю я ей, как только она собирается устроить для меня небольшую экскурсию по кофешопу, — знаешь, я когда-то был на твоем месте, учил новичка и просто хочу сказать, что ты насчет меня ты можешь не беспокоиться. Я знаю, что и как нужно делать, так что тебе не стоит даже напрягаться.
Она поворачивается, но не смотрит на меня. Уставилась в землю, шею вытянула вперед, такое впечатление, словно слова исходят из ее лба.
— Ой, ну само собой, ты сам во всем разберешься. Готова поспорить, ты устроился на эту работу, потому что считаешь, что легко с ней справишься, не так ли? Что ж, могу тебя сразу сказать — ничерта подобного. Мы работаем по восемь часов в день, а то и дольше, без перерывов. Мы все время на ногах, постоянно в движении. Если тебе нужна работенка, где можно целыми днями бездельничать, то ты ошибся дверью, парень. Мы здесь вкалываем по полной. Большинство новичков и недели не выдерживают. Ты правда считаешь, что работал в таких кофешопах как наш?
Она уставилась на меня своим лбом, руки засунула в карманы и сглотнула. Не совсем понимаю, что у нее за акцент — южанский, но несколько отличается от акцента Сью Эллен. У Элайны южная тягучесть смешивается со звонкостью жителей Среднего Запада.
По крайней мере, у ее лба.
— Нет, извини, я совсем не это имел в виду, — я заикаюсь как идиот, изо всех сил стараясь удержать на лице улыбку.
Черт, пора бы привыкнуть, что любой бесправный человек, получивший наконец должность с мало-мальской властью, относится в своей работе чересчур серьезно. Мне остается только сделать все возможное, чтобы она почувствовала собственную важность — незаменимость, понимаете — а именно изобразить будто я ее боюсь и уважаю. Разумеется, я не сомневаюсь, что справлюсь с этой задачей. Я говорю людям то, что они хотят услышать, начиная с четырех лет. Для меня это так же естественно и легко как дышать. Я могу есть дерьмо и сосать члены, достигнув небывалых высот на этом поприще.
— Ладно, ясно, — требовательно произносит ее лоб, — а что же ты тогда имел в виду?
Следуя ее примеру, я тоже прячу руки в карманы.
— Я просто пытался сказать, — говорю я ей, — что хочу облегчить тебе работу, насколько смогу. Я работал в нескольких кофешопах и помню, как это раздражает — когда за каждым твоим шагом следит новичок. Поэтому ты мне сразу дай знать, если начну тебе мешать. Но прямо сейчас я буду делать все, что ты скажешь, как скажешь, без проблем.
Она наконец-то немного поднимает голову, и теперь я впервые вижу, что у нее зеленые глаза, разительно контрастирующие с загорелой кожей и короткими темными волосами.
— Ладно, договорились, — говорит она, машинально поднимая руку и теребя маленькую сережку в верхнем хряще ее левого уха. — Тогда покончим с этой вводной хренью. Нам нужно приготовить сэндвичи к обеду. Пошли.
Я прохожу следом за ней за стойку, а оттуда — в тесную, пропитанную потом, вонючую кухоньку. Она достает двадцать пять багетов из двухстворчатого огромного холодильника из нержавеющей стали. Мне велят разрезать каждый из багетов вдоль. Начнем с этого.
Время тянется безумно медленно. Рафи и Элайна не позволяют мне делать кофе или заканчивать какие-либо из блюд, так что я застрял на кухне, отмывая каждый ее уголок — создается впечатление, что тут этим не занимались лет пять. Я уже нашел столько дохлых тараканов и крысиного дерьма, сколько за всю жизнь не видел. Я, блин, с трудом борюсь с тошнотой — и это я, паренек, который жрал из мусорок, чтобы выжить.
Остальная часть этого заведения выглядит достаточно приятно — много свободного пространства и света, высокие потолки и бетонные полы. Думаю, что изначально здесь был старый амбар или что-то вроде того. По стенам развешены кривые, но душевные студенческие рисунки, а в углу сооружена сцена, предназначенная для вечеров свободного микрофона и выступлений музыкальных групп по выходным. В кофешопе пропагандируется использование натуральных продуктов и справедливые цены на кофе. Здесь даже есть веганская выпечка и десерты. Среди посетителей, в основном, ребята из колледжа — хипстеры в зауженных джинсах, оставляющие снаружи свои велосипеды. Кроме того, среди местного контингента встречаются пожилые люди - женщины с длинными, седыми волосами, в мешковатых, бесформенных нарядах, мужчины с хвостиками, в сандалиях, которые выглядят так, словно приземлились в Чарльстоне по ошибке, по пути в Беркли или Сан-Франциско — словно Колумбы, нашедшие Багамские острова вместо пути в Азию.
Разумеется, иногда сюда забредают и типичные южане, смущенно разглядывающие меню. Был даже один пузатый, гладко выбритый, рыхловатый мужик с заметным, выразительным южным акцентом, который отвесил оплеуху своему сыну из-за того, что тот баловался в очереди. Когда я спросил Элайну можем ли мы отказаться обслуживать посетителя, она только скривила лицо и велела мне валить обратно на кухню, отскребать посуду в мойке за огромным холодильником.
Но в конце концов, на часах восемь. Элайна объясняет мне кое-что насчет процедуры закрытия, а потом велит собрать весь мусор и отнести его в мусорный контейнер. Я яростно сражаюсь с черными вонючими пластиковыми мешками, мокрыми из-за остатков кофе и других напитков, и вынужден практически волочь их за собой по земле, когда открываю дверь эвакуационного выхода. Солнце почти село, но на улице по-прежнему пиздец, как жарко, и с меня струями льется пот, стекая на плавящийся асфальт. Я внезапно вспоминаю, что Сью Эллен сегодня пробудет на занятиях до десяти тридцати, так что даже разобравшись с делами здесь, я все равно буду один.
Мусор с грохотом ударяется о стенки контейнера, и я подпрыгиваю, хотя и должен был ожидать шума. Воздух режет легкие, во рту металлический привкус. Если бы я мог сейчас заорать, то заорал бы.
Но на деле я просто хрипло шепчу себе под нос:
— Блять, Ник, блять. Это твоя жизнь. Это твоя гребаная жизнь.
Глава двадцатая
Весь мир — это работа. Либо я работаю, либо ощущаю усталость после работы, либо пребываю в ужасе от перспективы возвращения к работе. Сегодня я в шестой раз приду к моменту открытия кафе, хотя мне не платят сверхурочные. Честно говоря, тут я сам виноват. Босс загнал меня в угол, спросив, смогу ли я прийти сегодня и я, конечно же, согласился, потому что отказываться не умею. Особенно когда «чист».
