Ранним вечером у подъездной дорожки появляется такси. Из него выскакивает Люси. Том тут же принимается скакать вокруг нее. Потом она обнимает меня. На ней розовая балетная пачка, толстый шерстяной свитер с нашивками в виде шмелей и пара красных резиновых сапожек, которые доходят ей аж до колен.
— Никки! — верещит она, обнимая меня.
— Привет, малышка.
Следом за ней из машины вылезает Мишель — бледная, без кровинки в лице. Она подходит и тоже обнимает меня, но затем отводит в сторонку и кладет руку мне на плечо.
— Ник, — произносит она шепотом. — Ник, Спенсеру очень плохо.
— О чем ты?
— Ему нужно в больницу.
Ее взгляд затуманивается, по щекам начинают ползти слезы.
— С ним что-то не так, Ник. Пожалуйста... нам... нам нужна твоя помощь.
— Ну конечно.
— Прости, — говорит она. — Я вовсе не хочу вешать это на тебя.
— Нет, ты что, шутишь? Вы двое так много для меня сделали. Помогу, чем только смогу. Что с ним такое?
— У него жар, он все время дрожит... Сильно потеет, весь взмок... и голова болит.
— Господи. Надеюсь, с ним все будет хорошо.
— Да, конечно. Но не мог бы ты сегодня присмотреть за Люси? Надо будет только приготовить ужин, а утром собрать ее в школу. Сейчас зайду в дом, напишу тебе список.
— Хорошо. И, Мишель...
— Да? — откликается она, вытирая со щек следы от потекшей туши.
— Не волнуйся. Я буду рад помочь.
Она идет в дом вместе с Люси, а я помогаю Спенсеру выбраться из такси. Он и впрямь весь мокрый от пота, дрожит и явно не в себе. Я заверяю его, что все будет в порядке, и забираю их багаж. Мы заходим внутрь. Люси до нас и дела нет — сидит у телевизора, смотрит "Губку Боба Квадратные Штаны".
Спенсер ложится немного отдохнуть. Мишель показывает мне, где лежат макароны и остальные нужные продукты, объясняет, как именно следует все приготовить — только добавить масло и пармезан, больше ничего. Она говорит, что надо постараться убедить Люси принять ванну, но мыть ей голову не обязательно.
Завтра к девяти утра Люси должна быть в школе. Больше никаких инструкций нет.
После этого они уезжают в больницу на Робертсон. Люси целует их на прощание, а потом мы с ней едим макароны с маслом и смотрим телик. Я уверен, что со Спенсером все будет в порядке. Ничуть не сомневаюсь.
После ужина Люси без вопросов принимает ванну, после чего мы сидим в ее комнате и играем. У нее куча разных игрушек и плюшевых зверей. Я брожу по комнате, разглядывая все те же фотографии на стенах, что видел сотни раз до этого. Останавливаюсь у фотографии, где Спенсер держит Люси на руках. Она еще совсем младенец, по размеру не больше его предплечья. Улыбаюсь, глядя на эту фотку. Спенсер ведь и меня, по сути, вот так же взял на руки, приютил, как голодного, бездомного пса, на которого никто другой и не взглянул бы, выделил тихий безопасный уголок в своем доме.
Я все смотрю на фотографию, на зернистое изображение, напечатанное на дешевой фотобумаге. Смотрю до тех пор, пока Люси не тянет меня за штанину.
— А расскажи еще сказку?
Мы вместе устраиваемся в ее детской кровати, усеянной мягкими игрушками и подушками. В комнате жарко, воздух густой и неподвижный. Я на ходу сочиняю для Люси сказку про лягушку и гусеницу. Закончив, просто жду, не зная, что делать дальше.
— Ник?
— Да?
— Ты споешь мне песенку и погладишь по спине?
— Спеть тебе?
— Да, — кивает она.
— А что спеть?
— Что захочешь.
Она зевает и отворачивается. На ней плотная желтая ночная рубашка. Я протягиваю руку и глажу ее по спине, пытаясь придумать, что же спеть. Конечно, я знаю массу разных песен, но сейчас все тексты разом вылетели из головы. Пробую исполнить "Itsy Bitsy Spider", потом "Twinkle, Twinkle, Little Star".
А затем мне на ум приходит она.
Не задумываясь, почему мне вспомнилось именно это, я начинаю петь старую песню Джона Леннона "Beautiful Boy (Darling Boy)", только, конечно же, меняю "мальчик" на "девочка".
Повторяю слова снова и снова, поначалу рассеянно, не до конца осознавая, что делаю.
“Close your eyes
Have no fear
The monster’s gone
He’s on the run and your daddy’s here.”
Когда дохожу до последней строчки, в горле появляется комок. Перед глазами возникает образ меня самого, когда я был еще маленьким, а папа пел мне эту же самую песню. Это было вскоре после того, как уехала мама. Мы лежали на дешевом матрасе в нашей квартире в Сан-Франциско.
Я думаю об отце, вспоминаю его запах, сладковатый аромат с примесью пота. Он гладил меня по спине мозолистой рукой, а я свернулся клубком, как всегда, и в животе все напряглось и трепыхалось.
Beautiful, beautiful, beautiful
Beautiful (girl)
Darling, Darling, Darling
Darling (Lucy). ”
Я прижимаю руку к ее спине и пою — ласково, почти шепотом. А потом по моим щекам начинают течь горячие, соленые слезы.
— Ты плачешь? — спрашивает Люси.
— Нет. Шшшш, засыпай.
Но мне почему-то все равно хочется продолжать петь, пусть я и задыхаюсь от слез.
“Before you cross the street, take my hand,
Life is what happens to you
While you’re busy making other plans…”
Ко мне возвращаются полузабытые ощущения из детства: когда ты совсем маленький, растерянный, обеспокоенный и тоскующий, но в то же время чувствуешь чужое тепло и знаешь, что будешь в полной безопасности, пока лежишь вот так, под одеялом рядом с отцом, а он гладит тебя по спине и поет.
И вот теперь я тут, стараюсь передать те же ощущения Люси. Она настоящий ангел — светлая, ласковая, добрая и милая. Все это есть в ее душе. И в душе у Спенсера, и в душе у моего отца, который лежал рядом со мной на том матрасе, когда я был маленьким.
Этот свет есть даже во мне.
Конечно, я похоронил его в своей душе.
Я заталкивал его все глубже и глубже, отвернулся от всего светлого, доброго, хрупкого и чистого, теперь я испуган, покрыт шрамами, испорчен, измучен. Но в моей душе все еще есть этот свет, где-то глубоко внутри. Должен быть.
“Every day, in every way,
It’s getting better and better…”
Я позволяю этим словам сорваться с губ, отчаянно желая, чтобы они оказались правдой.
День двести тридцатый
Я сплю на кожаном диване в гостиной. Вдруг прямо передо мной возникает Люси и пристально смотрит на меня из-под челки. Одергивает своими маленькими неуклюжими ручками желтую ночнушку с изображениями героинь из "Суперкрошек". Я подпрыгиваю от неожиданности, а она начинает хихикать. Веснушки, которыми усыпаны ее нос и щеки, сегодня утром почему-то кажутся ярче, чем вчера. Она улыбается мне, демонстрируя маленькие ровные зубки.
— Доброе утро, — приветствую я ее.
Она застенчиво обхватывает себя руками.
— Как дела? — продолжаю я. — Хорошие сны снились?
— Да, — говорит она.
— Правда? А про что?
Она на секунду замолкает, а потом поднимает глаза к потолку и принимается накручивать на палец прядь волос.
— Я не помню.
— Не помнишь? Люси, ты меня очень разочаровала. А что мы будем есть на завтрак?
Она скачет в сторону кухни, выкрикивая:
— Вафли, вафли!
Телефон звонит как раз в тот момент, когда я засовываю в тостер несколько вафель от "Eggo". Я снимаю трубку. Это Мишель. Судя по голосу, она недавно плакала. Спенсер сейчас находится в медицинском центре "Cedars-Sinai" в Беверли-Хиллз. Прошлой ночью ему провели спинномозговую пункцию. И диагностировали менингит. Пока что доктора не выяснили, вирусная это разновидность болезни или бактериальная. Я все равно не знаю, какая между ним разница. Мишель провела ночь на больничной койке, так что сильно измотана. Зато Спенсеру наконец-то сделали инъекцию морфина, и он смог заснуть.
