— Окей. Знаешь, в доме моих родителей на Пойнт Рейес сегодня, наверное, никого не будет. Можем поехать туда.
— Мне завтра утром надо на работу, — возражает Лорен.
— Ничего страшного, успеешь вернуться.
— Родители начнут психовать, если уйду на ночь.
— Соври что-нибудь.
— А, к черту, ты прав.
— Можно я это возьму? — спрашиваю я, беря в руки стеклянный бутылек, высотой примерно в дюйм, украшенный белыми и зелеными завитками.
— Ага, как хочешь.
— А ватная палочка найдется?
— Да-да, давай быстрей уже.
— Ладно, не нервничай так.
Она роется в своих вещах, затем протягивает мне ватную палочку. Я обдираю вату с одного конца, а затем бреду в ванную и заливаю воду в бутылек. После этого высыпаю немного кристаллов из пакетика и измельчаю их в порошок твердым корпусом зажигалки, завалявшейся в кармане. Получившийся порошок стряхиваю в бутылек. Щелкаю зажигалкой и держу пламя под бутыльком до тех пор, пока смесь в нем не начинает дымить и пузыриться, а затем кидаю внутрь вату и через нее наполняю два шприца. Тот, где доза поменьше, я передаю Лорен, а сам сжимаю правую руку в кулак, наблюдая, как вздуваются вены. Мое тело, после года без иглы, теперь такое очистившееся, здоровое, что вену можно найти моментально. Я помню, как трудно было раньше вколоть себе новую дозу, когда вены начали спадаться и прятаться под кожей. Но теперь они снова легко проступают на поверхности. Я тяну поршень шприца на себя, наблюдая, как он наполняется кровью, мешаясь с наркотиком, а затем резким движением вгоняю получившуюся смесь в свое тело.
Начинаю кашлять.
Химикат выпускает газ, который, как только, добирается до твоего мозга, сердца или бог весть чего там еще, тут же устремляется прямиком в горло и душит тебя.
Я кашляю, задыхаюсь. Глаза слезятся, кровь в висках стучит с такой силой, словно я сейчас потеряю сознание , дыхание безумно учащается.
— Охренеть, охренеть, — бормочу я. Свет перед глазами меркнет, и больше ничто на свете уже не может сравниться с ощущениями, которые я сейчас испытываю. Быть под кайфом — восхитительно. Я оборачиваюсь и вижу, как Лорен оттягивает поршень на шприце. Когда она тоже вводит себе дозу, я целую ее, целую без всяких слов, а она сразу отвечает на поцелуй, и все это дается так легко. Совсем не то, что бывает, когда ты «чист» и находишься в плену у страхов, беспокойства, собственной нерешительности.
Я целую Лорен настойчивее, но она отталкивает меня и говорит:
— Пошли на пляж!
Мы быстро покидаем дом и шагаем к машине Лорен по дороге, залитой солнечным светом. Мы уже в другом мире, в улучшенной его версии, где все вызывает восторг. Я курю сигарету, беспорядочно жестикулирую и говорю, говорю, болтаю без умолку. Наркотик продолжает волнами распространяться по моему телу. Я стискиваю зубы, а мои ладони начинают потеть. Я рассказываю Лорен, что пишу книгу, что хочу работать в журнале в Л. А. Неожиданно все мои мечты перестают казаться неосуществимыми. Я чувствую, что все это обязательно сбудется: мою книгу опубликуют, я получу любую работу, какую пожелаю, и заберу Лорен с собой в новую жизнь. Никто и ничто на свете не сможет мне помешать.
— Знаешь, — говорит Лорен, — родители уезжают из города на следующей неделе, так что ты можешь пожить вместе со мной, если у тебя нет других вариантов на примете.
— Нет, нет, — ответил я. Да, все складывается идеально — в моем мире, моей душе, в моей судьбе, бла-бла, все в таком духе.
— Уверен, будет круто.
— Их две недели не будет.
И я смеюсь.
На Бейкер Бич почти никого. Мы паркуемся на стоянке и смотрим, как морские волны, разбиваясь о берег, подхватывают с пляжа коричневые песчинки и швыряют их на гладкие зубья скал. Справа высится мост Золотые ворота, а по другую сторону канала виднеется полуостров Марин Хедлендс, весь покрытый зеленью, усеянный эвкалиптами и раскидистыми дубами. Красноватые скалы полуострова спускаются прямиком к бурлящей воде. Когда мы выбираемся из машины, я беру Лорен за ее маленькую нежную холодную ладошку. Мы спускаемся к дюнам, где ветер швыряет песок прямо в лицо, и внезапно я останавливаюсь, быстро раздеваюсь до трусов, мчусь к воде и с головой ныряю в очередную накатившую волну. Я слышу, как Лорен хихикает позади, а потом вокруг меня не остается ничего, только грохот морских волн и холод, холод, холод. Течение сильное, мне приходится сразу же начать с ним бороться. Пригнув голову, я чувствую, как течение тащит меня за собой, прочь из бухты. Но пловец я хороший. Миновав скалы, я попадаю в очередную волну, несущуюся к берегу. Пока я рос, успел вдоволь позаниматься серфингом на разных пляжах вдоль этой береговой линии. Раньше мы с друзьями могли пропадать на берегу по пять-семь часов кряду. В конце концов я выучился настолько хорошо держаться на воде, что без труда мог оседлать большую волну на Оушен-Бич или на пляже в Санта-Круз. Я смотрел, как покачивались на волнах пеликаны и как морские выдры поедали крабов, лежа на спине. Вставал я в те дни рано, уходил из дома еще до того, как солнце начинало светить в окно. Но по мере того, как я глубже и глубже погружался в свою зависимость, доски для серфинга все чаще оставались пылиться в гараже, нетронутые. Я утратил интерес. Есть в этом что-то невыносимо печальное, но думать об этом я не хочу. В смысле, вот же я, занимаюсь бодисерфингом в волнах на Бейкер Бич, чувствую, как от ледяной воды спирает дыхание в легких. С мышечной памятью у рук и грудной клетки все в порядке. Я оглядываюсь на Лорен, которая уже разделась и улеглась на теплый песок. Оседлав последнюю волну, я возвращаюсь на берег, к ней, и принимаюсь целовать ее белый живот, прислушиваясь к ее смеху и чувствуя, как она дрожит. Затем вскакиваю на ноги и начинаю носиться туда-сюда по пляжу. Я бегаю быстро, замерзая, но не ощущая холода. Глазею на все подряд: на деревья, ракушки, высокие водоросли в воде. Все вокруг кажется таким новым и невероятным. Моя младшая сестренка, Дейзи, никогда не могла пройти мимо красивого цветка или камешка необычной формы, когда мы гуляли вместе. Она наслаждалась каждым мгновением, и все вокруг казалось ей чудесным. Мет возвращает мне этот детский восторг. Я смотрю по сторонам и действительно вижу все. Мир полон чудес. Я со смехом ношусь по пляжу до тех пор, пока окончательно не выдыхаюсь. Тогда я возвращаюсь к Лорен. Она улыбается мне, и я снова начинаю ее целовать.
Той же ночью я веду ее машиной, двигаясь по извилистым проселочным дорогам к нашему дому на Пойнт Рейес. Путь мне отлично известен. Тут я успел выучить каждый поворот. Именно этим путем я когда-то каждый день возвращался из школы. Мы минуем небольшие городки Сан Ансельмо и Фэрфакс, объезжаем кружным путем Государственный парк Сэмюэля П. Тейлора с красными вековыми деревьями, а потом едем мимо зеленых пастбищ, которые в темноте и под покровом тумана почти не разглядишь.
Наконец мы сворачиваем на нашу улицу, идущую в гору, по обеим сторонам которой высится густой лес. Мотор автомобиля начинает барахлить, но все же осиливает оставшуюся часть пути — доставляет меня домой. Дом моих родителей не какое-нибудь огромное поместье, но проектировал его какой-то известный архитектор. Вроде бы он построен в японском стиле. Минималистичный дизайн, повсюду зеркала и окна. Эти окна выходят на сад, который занимает не меньше полуакра земли: с дикими, разросшимися виноградными лозами, живой изгородью, дубами и тополями. Пройти через эти заросли можно по петляющим дорожкам, покрытым гравием. В теплое время года здесь повсюду что-нибудь цветет. Убедившись, что подъездная дорожка пуста и свет в доме не горит, я пробираюсь к дому и принимаюсь проверять двери и окна. Везде заперто.
Мне приходится перелезть через выцветшие деревянные ворота и изучить несколько задних дверей, пока я не нахожу самую хлипкую. Ее я открываю, просто дернув на себя и выбив нижнюю петлю. Включив кое-где свет, но не слишком ярко, я добираюсь до входной двери и впускаю Лорен.
