Под кинжальным огнём гвардейцы падали, как скошенная трава. Пленных не брали. Да никто и не сдавался.

Это был полный разгром.

А я же упал перед защищённым мною Фламбергом, навзничь, на спину. Надо мной не было ничего уже, кроме неба, высокого неба с тихо ползущими по нему серыми элементалями-исполинами. Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как мы сражались, подумалось мне. Не так, как я только что отстреливал черепушки бронепанцерным пилотам и разрубал пополам двуручным мечом пехотинцев, не так, как бежали и корчились раненые гвардейцы, которых мы добивали пулемётом и фаерболлами — совсем не так ползут воздушные исполины по этому высокому бесконечному небу Южной Новой Аттики.

Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! Всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме него. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава богу!

А Новая Гвардия на этом континенте очень скоро перестала существовать.

После битвы я сидел, сгорбившись, на клетке, оставшейся от Клеткоголового, уронив обессиленные руки на Меч Бури, что лежал у меня на коленях.

Вымотан я. Вымотан до предела.

Нанотолий сидел на мече у меня на коленях и брезгливо выбирал из шёрстки каменную крошку, попавшую во время обстрела.

Где-то он отсиделся во время сражения, но только утихла перестрелка, тут же появился, мерзавец, с задранным пушистым хвостом. Мол, я в вас верил, молодцы.

Ладно, я потом с ним ещё поговорю.

«Антилопа-Гну» с пробитыми шинами застряла у самого въезда в парк, вокруг неё лежали груды тел гвардейцев, которых мы там положили, но никто из экипажа героического гантрака не пострадал. Ангелина и Тисифона сидели рядом на капоте, усталые донельзя, но живые.

Хорошо.

Тётка подошла ко мне, окинула пытливым взглядом, нет ли где лишних дырок, покосилась на то, что осталось от Клеткоголового, и вздохнула.

— Ты бы не сидел на этом, — заметила тётка. — А то вдруг детей не будет, или ещё чего.

Я только рукой махнул. Пофиг уже.

Моя личная певица брела по полю боя, озираясь в священном ужасе. Да, такой бойни здесь ещё не видали. Даже и не знаю, найдёшь ли ты нужные слова, вдохновенная сочинительница, чтобы передать окружающий нас кошмар.

Хорошо, что это всё наконец кончилось.

Тётка тут же расторопно организовала сбор трофеев и уборку тел. Могу понять — тут для её мастерской по ремонту оружия работы на год вперёд разбросано. А если они ещё и ремонт хоть одного бронепанцера потянут…

Я всем этим оружием смогу ещё одну роту снарядить.

Кое-каких пленных мы-таки взяли. Все раненые. Я видел, как доктор Штирц с добровольцами с завода начал сортировку по тяжести ранений и оказание первой помощи.

Чёрт, у нас же в доме тоже раненых полно. Битва оставила после себя целый госпиталь раненых у меня на руках. Нужно послать в Номоконовск за помощью. Но нет, он же ещё захвачен. Это нам самим придётся идти туда с помощью. Вот тоже ещё забота с этим городом — планирование, сбор ресурсов, трата сил…

А потом Рустам, вооружённый любимым родовым ещё автоматом, где-то в выкошенном пулемётами парке вытащил из дренажной канавы, пленил и лично отконвоировал ко мне Златозубого.

— А, давно не виделись, — утомлённо заметил я. — Видимо, время подошло?

Златозубый болезненно поморщился, словно все его позолоченные клыки заболели разом.

— И что же мне делать с тобой, таким красивым? — утомлённо спросил я.

Златозубый быстро стрельнул глазами по сторонам, поёжился и буркнул:

— Понять и простить?

Я аж захохотал от такой дерзости:

— Ты откуда на нас свалился, такой незамутнённый? Ты реально думаешь, что сможешь отпетлять после всего этого?

Я обвёл рукой раздолбанный в хлам парк, разбитые деревья, чадящие автоматоны, убитых людей.

— Мой папа — Великий Канцлер, — пожал Златозубый плечами.

Охренеть. Вот это был внезапный сюрпризец!

— Игорь Игоревич? — уточнил я.

— Мой папа, — пожал Златозубый плечами.

Фига себе, какой у Великого Канцлера в семье конфликт поколений! Шекспир нервно вздрагивает. И что самое удивительное — ведь не скажешь на вид. Сколько Златозубому? Двадцать пять? Тридцать? А Канцлеру — столько же на вид.

Значит, кто-то из них врёт, но меня это сейчас ничуть не волновало.

— Так ты у нас Болотников, — протянул я. — Наследник, небось?

— Я выше этих условностей, — надменно бросил Златозубый Игоревич.

Так ведь и не знаю до сих пор, какое у него настоящее имя.

— Нда, — в некотором афиге отозвался я. — Заложником будешь?

— Вряд ли у вас это получится, — надменно отозвался Златозубый.

— Серьёзно так думаешь? — нахмурился я. — Тогда что ты предлагаешь?

— Я предлагаю вам мир, — Златозубый сверкнул золотом своих клыков. — Вы славно сражались и заслужили эту ничью.

— Чего? — я как-то даже и не нашёлся сразу, чего ему ответить.

— Пожмём друг другу руки, — пояснил Златозубый. — И разойдёмся в разные стороны, довольные друг другом.

И он протянул руку мне для рукопожатия.

Ваще охренел?

Я, скривив бровь, удивлённо посмотрел на эту открытую ладонь.

Потом он встряхнул рукой, поймал в эту ладонь выпавший из кистевой кобуры позолоченный мелкокалиберный пистолетик и выстрелил мне прямо в лицо.

Первое, что я увидел, проморгавшись после выстрела, — это пальчики Нанотолия, брезгливо на кончиках удерживающие вероломную пулю. Нанотолий окатил Златозубого явным презрением и отбросил пулю в травку, как несъедобное насекомое.

Никто из моих даже не удивился. Ну, а чё, дело-то привычное, Нанотолий у нас кладезь чудес. А на охреневшее лицо Златозубого было любо дорого посмотреть.

Я протянул руку и выдернул пистолетик из его руки. Однозарядный, понятно. Не глядя сунул его через плечо. Вака тот же забрал его себе.

— Пушки детям не игрушки, — буркнул я. — И я тебя уверяю, детские игры давно закончились, сынок. Теперь всё будет по-взрослому. Расстрелять его.

— Стоило бы предать его суду князей континента, — рассудительно предположил Кристобаль, наклонившись над моим плечом.

— Я сам себе князь, — устало отозвался я. Очень хотелось покончить с этой проблемой здесь и прямо сейчас и забыть об этом. Нет человека — нет проблемы.

Но, видимо, не получится. Пожалуй, Кристобаль прав. Политически это будет более верно, Болотникову он может быть нужен, сможем обменять его на что-нибудь более полезное, да и с точки зрения законности так будет лучше.

— Саша, — произнесла вдруг образовавшаяся рядом Ангелина. — А давай я сама его убью.

Блин. А ведь я помню, Болотниковы всю её семью там порешили в Пермском княжестве, отчего-то она и сбежала сюда, за океан. Может ведь, и порешить, если я вдруг не вовремя отвернусь?

— Тише, горячая пермская пани, — нахмурился я. — Он мой пленный, и папа его не любит.

— Ну, как скажешь, — процедила сквозь зубы Ангелина, сжигая Златозубого заживо взглядом.

— В темницу его, — устало махнул я рукой. — Разберёмся с ним потом.

С тем Златозубого увели, чтобы найти ему в подвалах Фламберга закуток поглубже с дверью понадёжнее. Чтоб одна бывшая Смертоносная Дева до него сама раньше всех не добралась.

Потом ко мне подвели кого бы вы думали? Аркадия! Капитана наёмников, игрока в лапту и просто хорошего фольклориста.

— Аркадий? — удивился я.

— Александр Петрович, — смущённо отозвался тот.

Новая Гвардия действительно наняла Зелёную Роту, причём ещё в Метрополии, и, не поставив в курс своих реальных целей, отправили под Номоконовск ждать сигнала к выступлению в поход к неким приискам в глубине континента.

Аркадий никак не ожидал, что будет грубо использован для акта беззаконного и вероломного нападения.

— Да, — с пониманием покивал я. — Где уж тут такое предположить?