– Но что требуется, что? Как я могу сделать то, чего не знаю?

О’Брайен поднял клетку и перенес ее на тот столик, который находился ближе. Он аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал, как у него в ушах стучит кровь. Ему казалось, будто он сидит где-то в полном одиночестве. Он был посредине огромной пустой равнины – плоской пустыни, пропитанной солнечным светом, и все звуки доносились до него откуда-то из бескрайней дали. Однако клетка с крысами находилась не более чем в двух метрах от него. И крысы эти были громадными. Они как раз достигли того возраста, когда их морды становятся тупыми и свирепыми, а шкурка – коричневой, а не серой.

– Крыса, – О’Брайен продолжал обращаться к невидимой публике, – хотя и считается грызуном, – хищное животное. Вы всегда это знали. Вы наверняка слышали, что происходит в бедных кварталах этого города. На некоторых улицах женщины не осмеливаются оставлять младенцев в доме одних – даже на пять минут. Крысы обязательно нападут на детей. И за очень малое время от них останутся только кости. Они атакуют больных и умирающих людей. Они демонстрируют невероятный ум, понимая, когда человек беспомощен перед ними.

Из клетки послышался писк. Уинстону казалось, что он идет откуда-то издалека. Крысы затеяли драку; карабкаясь друг на друга, они пытались добраться до перегородки. Он также услышал и глубокий стон отчаяния. Он тоже, казалось, доносился извне.

О’Брайен снова, как он уже это делал, поднял клетку и что-то в ней нажал. Послышался резкий щелчок. Уинстон сделал нечеловеческое усилие в попытке подняться со стула. Все тщетно: он не мог пошевелить ничем, даже головой. О’Брайен поднес клетку еще ближе. Теперь она находилась не более чем в метре от лица Уинстона.

– Я нажал на первый рычаг, – сказал О’Брайен. – Вы же понимаете, как устроена клетка. Маска надевается вам на голову и не оставляет вам возможности уклониться. Когда я нажму на следующий рычаг, дверка отодвинется вверх. И эти голодные твари вылетят из нее, точно пули. Вы видели, как крыса прыгает? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться в него. Иногда они сначала нападают на глаза. Иногда делают дыры в щеках и съедают язык.

Клетка приближалась; вот она уже совсем рядом. Уинстон слышал постоянный пронзительный писк, который, казалось, раздается прямо у него над головой. Однако он еще отчаянно сражался с паникой. Думать, думать, даже если осталась доля секунды, думать – вот в чем заключалась единственная надежда. Вдруг отвратительный, затхлый запах тварей ударил ему в ноздри. Его внутренности сжались в приступе тошноты, и он почти потерял сознание. Все вдруг стало черным. На миг он превратился в безумца, в визжащее животное. Однако он выплыл из темноты, уцепившись за какую-то мысль. Она была лишь одним и единственным способом спасения. Он должен поставить между собой и крысами другого человека, ТЕЛО другого человека.

Очертания маски стали настолько большими, что он уже больше не видел ничего, кроме нее. Решетка дверцы приблизилась почти вплотную к его лицу. Крысы поняли, что сейчас произойдет. Одна из них суетливо подпрыгивала, а другая – старый, будто покрытый чешуей обитатель сточных канав, – поднялась, оперлась своими розовыми лапками на решетку и злобно принюхивалась. Уинстон различал усы и желтые зубы. И снова глаза застлала черная паника. Он ослеп, стал беспомощным и потерял разум.

– В Китайской империи это было распространенным наказанием, – заметил О’Брайен столь же назидательным тоном, что и прежде.

Маска приближалась. Решетка давила ему на щеки. И затем – нет, это было не облегчение, всего лишь надежда, крошечная частичка надежды. Слишком поздно, наверное, слишком поздно. Но он вдруг понял, что в целом мире есть лишь ОДИН человек, на которого он мог бы перенести свое наказание – ОДНО тело, которое мог бы втиснуть между собой и крысами. И он начал бешено кричать – снова им снова:

– Сделайте это с Джулией! Сделайте это с Джулией! Не со мной! С Джулией! Мне все равно, что вы сделаете с ней. Разорвите ей лицо, обгрызите ее до костей. Не меня! Джулию! Не меня!

И он провалился куда-то, в огромную пропасть – лишь бы подальше от крыс. Все еще привязанный столу, он падал сквозь пол, сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу во внешний космос, в межзвездное пространство – лишь бы подальше, подальше, подальше от крыс. И хотя О’Брайен все так же стоял рядом, Уинстона уже отделяли от крыс световые годы. Он ощутил холодное прикосновение железных прутьев к щеке. И сквозь окутавшую его темноту услышал еще один металлический щелчок, но он знал: дверца клетки не открылась, а закрылась.

Глава 6

В кафе «Каштановое дерево» было почти пусто. Лучи солнечного света, скользя сквозь окно, падали на пыльные крышки столов. Пятнадцать часов – унылое время. Из телеэкранов доносилась металлическая музыка.

Уинстон сидел на своем привычном месте в углу и всматривался в пустой стакан. Снова и снова он поднимал голову и бросал взгляд на огромное лицо, которое смотрело на него со стены напротив. «БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ», – гласила подпись. Он не подзывал официанта, но тот пришел и наполнил его стакан джином «Победа», добавив туда же несколько капель из другой бутылки с трубочкой, торчащей в пробке. Это была настойка с гвоздикой на сахарине – фирменный напиток кафе.

Уинстон слушал телеэкран. Сейчас из него исходила лишь музыка, но возможно, вот-вот начнут передавать специальную сводку Министерства мира. С Африканского фронта поступали крайне тревожные новости. И день ото дня они становились все хуже. Евразийская армия (Океания воевала с Евразией; Океания всегда находилась в состоянии войны с Евразией) продвигалась вперед с ужасающей скоростью. В ежедневном бюллетене конкретная территория не упоминалась, но театр военных действий уже переместился, по всей вероятности, к устью Конго. Опасность нависла над Браззавилем и Леопольдвилем. Не нужно было и смотреть на карту, чтобы понять, что это значит. И дело не просто в потере Центральной Африки: впервые за все время войны враг угрожал территории самой Океании.

Сильное чувство – не совсем страх, а что-то вроде непонятного волнения – вспыхнуло в нем и затем снова ушло. Он перестал думать о войне. Сейчас он вообще не мог мысленно концентрироваться на каком-либо предмете более, чем на несколько секунд. Он поднял стакан и залпом осушил его. Как обычно, выпив джин, он вздрогнул и даже слегка рыгнул. Мерзкое пойло. Гвоздика и сахарин сами по себе отличались отвратительным вкусом, к тому же еще маслянистым, и они не перебивали такого же маслянистого и при этом блеклого аромата; а хуже всего, что именно запах джина, преследовавший Уинстона день и ночь, смешивался в его воспоминаниях с запахом тех…

Он никогда не называл их по имени, даже в мыслях, и очень старался по возможности не представлять их внешность. Они были для него чем-то едва сознаваемым, но мелькали прямо перед глазами, а их запах навязчиво лез в ноздри. Джин снова подкатил к горлу, и он опять рыгнул, не разжимая пурпурных губ. Он располнел, с тех пор как его выпустили, вернулся прежний цвет кожи, на самом деле он даже стал ярче. Черты его лица отяжелели, кожа на носу и щеках приобрела резкий красный оттенок, и лысый череп тоже сделался насыщенно-розовым. Официант, которого и на этот раз не звали, принес шахматную доску и свежий номер «Таймс», раскрытый на странице с шахматными задачами. Затем, заметив, что стакан Уинстона пуст, он вернулся с бутылкой джина и наполнил его. Необходимости говорить что-то не было. Его привычки здесь хорошо знали. Шахматная доска всегда поджидала его, равно как и зарезервированный для него столик в углу; даже когда в кафе было полно посетителей, он сидел один, поскольку никто не хотел быть замеченным рядом с ним. Он никогда не подсчитывал, сколько он выпил. Через неравные промежутки времени ему подавали грязный клочок бумаги и говорили, что это счет, но у него складывалось впечатление, что с него неизменно брали меньше, чем нужно. Он бы не думал об этом и в том случае, если бы его здесь обсчитывали. Сейчас у него всегда денег было в избытке. Ему даже дали работу – теплое местечко, – на которой платили больше, чем на прежней.