Музыка в телеэкране прекратилась, и раздался голос. Уинстон поднял голову, чтобы послушать. Однако сводки с фронта не последовало. Просто короткое заявление Министерства изобилия. Оказывается, в прошлом квартале план Десятой трехлетки по шнуркам для ботинок перевыполнили на 98 процентов.

Он сверился с шахматной задачей и расставил фигуры. Хитрое окончание партии с участием двух коней. «Белые начинают и ставят мат в два хода». Уинстон поднял голову и посмотрел на портрет Большого Брата. Белые всегда ставят мат, подумал он с каким-то смутным мистицизмом. Всегда, без исключения, так устроен свет. С сотворения мира ни в одной шахматной задаче не побеждали черные. Разве это не символизирует вечную и неизменную победу добра над злом? Огромное лицо ответило ему взглядом, полным спокойной силы. Белые всегда ставят мат.

Голос в телеэкране сделал паузу и добавил уже другим, более мрачным тоном: «Оставайтесь у экранов, чтобы не пропустить важное заявление в пятнадцать тридцать. В пятнадцать тридцать! Информация крайней важности. Не пропустите! В пятнадцать тридцать!» И снова зазвучала звенящая металлом музыка.

У Уинстона что-то всколыхнулось в душе. Будет сводка с фронта; интуиция подсказывала ему, что грядут плохие новости. Весь день его преследовали короткие вспышки волнения: мысли о сокрушительном поражении в Африке то приходили ему в голову, то улетучивались из нее. На самом деле ему хотелось увидеть, как евразийская армия переходит ранее запертые на замок границы и растекается по Африке, словно колонны муравьев. Почему нельзя было как-то окружить их с флангов. Он живо представил себе очертания побережья Западной Африки. Он взял белого коня и переставил его на другой конец доски. ЗДЕСЬ правильное место. Даже наблюдая мысленно за тем, как черные орды устремились на юг, он видел и другую силу, которая таинственным образом организовалась, внезапно оказалась у них в тылу и начала перерезать их коммуникации на берегу и на суше. Он чувствовал, что желанием он пробуждает эту силу к жизни. Но действовать нужно быстро. Если возьмут под контроль всю Африку, то получат аэродромы и места базирования подводных лодок на мысе Доброй Надежды и разделят таким образом Океанию на две части. А это может означать все, что угодно: поражение, разгром, передел мира, уничтожение Партии! Он глубоко вдохнул. Невероятное сплетение чувств – нет, если точнее, не сплетение; скорее последовательно расположенные слои (и не скажешь, какой из них глубже других) боролись внутри него.

Спазм прошел. Он поставил белого коня обратно на место, но в течение нескольких секунд не мог серьезно настроиться на решение шахматной задачи. Его мысли снова начали блуждать. Почти бессознательно он написал пальцем на пыльном столе:

2+2=5

«Они не могут влезть внутрь тебя», – говорила она. Но они смогли влезть внутрь. «То, что происходит здесь с вами, – это НАВСЕГДА», – сказал О’Брайн. И это было правдой. Есть такие вещи, твои собственные поступки, от которых ты никогда не оправишься. Что-то умерло в твоей груди: выжжено, вытравлено, как кислотой.

Он видел ее; он даже говорил с ней. Никакой опасности в этом не было. Он интуитивно, но знал, что им больше практически не интересны его дела. Он мог бы даже организовать новую встречу с ней, если бы они оба захотели этого. На самом деле они столкнулись друг с другом случайно. Это произошло в парке в холодный, ветреный мартовский день, когда земля напоминала железо, а вся трава, казалось, замерзла, и не было нигде даже бутона, лишь ветер трепал несколько только что проклюнувшихся из грязи крокусов. У него озябли пальцы и слезились глаза, он торопливо шел по дорожке, когда увидел ее в каких-нибудь десяти метрах. Он сразу заметил, что она изменилась, только не понял, в чем именно состоит перемена. Они равнодушно прошли мимо друг друга, но затем он повернулся и догнал ее, хотя не очень охотно. Он знал, что опасности нет: никто не проявляет к нему никакого интереса. Она ничего не сказала. Она двинулась наискосок по газону, будто пытаясь отвязаться от него, но затем, казалось, смирилась с тем, что он идет рядом с ней. Они шли среди неуклюжих голых кустов, которые не обзавелись листьями и не защищали ни от чужих глаз, ни от ветра. Уинстон и Джулия остановились. Холод бодрил. Ветер свистел в ветвях и ударял по редким крокусам, которые выглядели грязными. Он обнял ее за талию.

Телеэкранов поблизости не было, спрятанные микрофоны никто не отменял; кроме того, их могли видеть. И это было неважно, ничто не казалось важным. Они могли лечь на землю и сделать ЭТО, если бы захотели. Его тело окаменело при одной мысли о таком. Она никак не отреагировала на его объятие и даже не сделала попытки сбросить его руку. Сейчас он понял, что в ней изменилось. Лицо ее приобрело желтоватый цвет, а через весь лоб и висок шел длинный шрам, отчасти скрытый волосами; но изменения были не в этом. А в том, что талия у нее стала толще и удивительным образом затвердела. Он помнил, как однажды после взрыва бомбы он помогал вытаскивать труп из развалин и был удивлен не только невероятным весом тела, но и его твердостью, а также тем, как неудобно его поднимать – казалось, что оно не из плоти, а из камня. Вот ее тело было таким же на ощупь. Он подумал, что ее кожа теперь совсем другая, чем была раньше.

Он не пытался поцеловать ее, и они не разговаривали. Когда они пошли обратно через лужайку, она впервые взглянула ему в глаза. Всего лишь один быстрый взгляд, полный презрения и неприязни. Ему стало интересно, идет эта неприязнь исключительно из прошлого или ее вызвали его одутловатое лицо и слезы, которые ветер выдавил из его глаз. Они сели на железные стулья – рядом, но не близко друг к другу. Он видел, что она вот-вот заговорит. Она передвинула свою грубую туфлю на несколько сантиметров и специально раздавила веточку. Ее ступни, как ему показалось, раздались в ширину.

– Я предала тебя, – смело произнесла она.

– Я предал тебя, – сказал он.

Она снова взглянула на него с неприязнью.

– Иногда, – произнесла она, – они угрожают тебе чем-то таким, чего тебе не выдержать, о чем ты не можешь и думать. А затем ты говоришь: «Не делайте это со мной, сделайте с кем-то другим и так далее». И потом ты можешь притворяться, будто это был просто фокус и ты просто сказал это, чтобы остановить их, а на самом деле ты так не думал. Но это неправда. В тот момент, когда это происходило, ты думал именно так. Ты думал, что у тебя нет иного пути к спасению, и ты был готов спастись именно так. Ты ХОТЕЛ, чтобы это случилось с другим человеком. Тебе дела не было до его страданий. Ты заботился лишь о себе.

– Ты заботился лишь о себе, – эхом прозвучали его слова.

– А после этого уже нет прежних чувств к другому человеку.

– Нет, – отозвался он, – нет прежних чувств.

Казалось, им больше не о чем было говорить. Ветер приклеивал тонкие комбинезоны к их телам. Почти сразу им стало неловко пребывать в тишине; кроме того, было слишком холодно сидеть без движения. Она сказала что-то о том, что ей нужно успеть на поезд в метро, и поднялась, чтобы идти.

– Мы должны встретиться снова, – произнес он.

– Да, – согласилась она, – мы должны встретиться снова.

Он нерешительно последовал за ней, держась на небольшом расстоянии – примерно на полшага позади. Больше они не говорили. Она не то чтобы старалась отвязаться от него, но шла быстрым шагом, будто чтобы не дать ему с ней поравняться. Он решил, что проводит ее до станции, но вдруг весь этот процесс показался ему бессмысленным и невыносимым преследованием. Он был потрясен своим желанием не просто оказаться подальше от Джулии, а вернуться в кафе «Каштановое дерево» – эта перспектива вдруг показалась ему весьма привлекательной. С каким-то ностальгическим чувством он представил себе свой столик в углу, газету, шахматную доску и бесконечный джин. А кроме всего прочего, там было тепло. В следующую минуту между ними оказалась небольшая группа людей, и его это не огорчило. Он сделал почти равнодушную попытку догнать ее, затем замедлил шаг, развернулся и пошел в противоположном направлении. Пройдя метров пятьдесят, он оглянулся. Не улице было мало народу, но узнать он ее уже не смог. Любая из десяти-двенадцати торопливо шагающих фигур могла оказаться Джулией. Наверное, ее располневшее и огрубевшее тело трудно было отличить от других со спины.