Вдруг он в ужасе вскочил. Пот струился по спине. Он понял, что кричит вслух:

– Джулия! Джулия! Джулия! Любовь моя! Джулия!

На мгновенье его потрясла реальность ее присутствия. Казалось, что она не просто рядом с ним, она внутри него. Было такое ощущение, будто она вошла в его кожу. И в эту минуту он любил ее намного больше, чем когда-либо – когда они были вместе и были свободны. А еще он знал, что она существует где-то, что она жива и нуждается в его помощи.

Он снова откинулся на спину и попытался взять себя в руки. Что он сделал? Сколько лет он добавил к своему рабству из-за этой минуты слабости?

И он тут же начал ожидать топота ботинок за дверью. Этот порыв они не оставят безнаказанным. Сейчас они знают (а может быть, знали и раньше), что он нарушил заключенный с ними договор. Он подчинился Партии, но он все еще ненавидит Партию. В прежние времена он прятал еретические мысли под маской конформизма. Сейчас он сделал еще один шаг назад: в уме он сдался, но надеется душу сохранить неизменной. Он знал, что это неправильно, но ему это нравилось. Они поймут это – О’Брайен поймет. И его выдал всего лишь один, но глупый выкрик.

Ему придется начать все сначала. На это могут уйти годы. Он провел рукой по лицу, пытаясь представить свой новый облик. На щеках глубокие борозды, скулы заострились, нос сделался приплюснутым. Ведь в последний раз он видел себя в зеркале, когда ему ставили новый зубной протез. Нелегко сохранять непроницаемость, когда не знаешь, как выглядит твое лицо. В любом случае недостаточно простого владения мимикой. Он впервые понял, что если хочешь сохранить что-то в секрете, то нужно скрывать это и от себя. Все время ты должен знать, что секрет есть, но, пока он не нужен тебе, не позволяй ему всплывать в своем сознании в таком виде, чтобы можно было дать ему имя. С сегодняшнего дня ему следует не только думать правильно, он должен правильно чувствовать, видеть правильные сны. И одновременно он должен закрыть ненависть внутри себя на замок, будто какой-то комок, который является частью тебя, но не связан со всем организмом, – что-то вроде кисты.

Однажды они решат его расстрелять. Невозможно сказать, когда это произойдет, но, может быть, он сумеет догадаться за несколько секунд до этого. Стреляют всегда сзади, когда идешь по коридору. Десяти секунд будет достаточно. За это время мир внутри успеет перевернуться. И тогда внезапно, не произнеся ни единого слова, не сбившись с шага, сохранив непроницаемость лица, он вдруг сбросит маску – бах! Ударят залпом батареи его ненависти. Ненависть взорвет его огромным ревущим пламенем. И почти сразу еще раз бах! Пуля ударит слишком поздно или слишком рано. Они вышибут ему мозг, не успев исправить его. Еретическая мысль останется ненаказанной, без покаяния, они никогда не смогут до нее добраться. В их идеальном плане будет зиять дыра. Умереть, ненавидя их, – это свобода.

Он закрыл глаза. Это труднее, чем принять умственную дисциплину. Это вопрос самодеградации, обезображивания самого себя. Ему придется погрузиться в самую что ни на есть грязную грязь. Что ужаснее и тошнотворнее всего? Он подумал о Большом Брате. Огромное лицо (из-за постоянного лицезрения его на плакатах Уинстон считал, что оно с метр шириной) с его густыми черными усами и следящими за тобой глазами, казалось, всплыло в голове само собой. Каковы же его подлинные чувства к Большому Брату?

В коридоре послышались тяжелые шаги. Стальная дверь с лязгом распахнулась. В камеру вошел О’Брайен. За ним шагнули офицер с восковым лицом и надзиратели в черном.

– Встаньте, – приказал О’Брайен. – Подойдите сюда.

Уинстон встал напротив него. О’Брайен схватил Уинстона за плечи своими сильными пальцами и внимательно посмотрел на него.

– Вы задумали обмануть меня, – произнес он. – Как глупо. Выпрямитесь. Смотрите мне в глаза.

Он замолчал и затем продолжил уже более мягким тоном:

– Вы исправляетесь. В интеллектуальном отношении у вас уже почти все в порядке. Но вот эмоционального прогресса нет. Скажите мне, Уинстон – и помните: я всегда чувствую ложь – скажите, каковы ваши подлинные чувства к Большому Брату?

– Я ненавижу его.

– Вы ненавидите его. Хорошо. Настало время сделать последний шаг. Вы должны любить Большого Брата. Недостаточно подчиняться ему: вы должны его любить.

Он отпустил Уинстона и легонько подтолкнул его к охране.

– В комнату 101, – сказал он.

Глава 5

На каждом этапе заключения он знал (или думал, что знал), в какой части этого здания без окон он находится. Возможно, существовала небольшая разница в атмосферном давлении. Камеры, где его избивала охрана, располагались под землей. Комната, в которой его допрашивал О’Брайен, – высоко, у самой крыши. Это помещение находилось глубоко под землей, может быть, в самом низу сооружения.

Оно было больше, чем большинство камер, в которых его избивали. Но едва ли ему было дело до того, что вокруг. Он заметил лишь, что прямо перед ним стояли два маленьких столика, покрытых зеленым сукном. Один находился всего в паре метров от него, а другой – подальше, около двери. Его привязали к стулу, да так крепко, что он не мог даже головой пошевелить. Сзади его подпирало что-то вроде подушки, и потому он смотрел только вперед.

В течение короткого времени он был один, затем дверь отворилась, и вошел О’Брайен.

– Однажды вы спросили меня, – произнес О’Брайен, – что такое комната 101. Я сказал вам, что вы уже знаете ответ. Все знают. Комната 101 – это самое худшее, что только есть на свете.

Дверь снова открылась. Вошел охранник, который нес какую-то вещь, сделанную из проволоки – коробку или что-то вроде корзины. Он поставил ее на дальний столик. О’Брайен стоял так, что Уинстон не видел, что это такое.

– У каждого свое представление о том, что хуже всего на свете. Для кого-то – быть похороненным заживо или сгореть, для кого-то – утонуть или быть посаженным на кол – есть штук пятьдесят разных смертей. Но некоторые ситуации совершенно банальны и даже не смертельны.

Он немного отодвинулся в сторону, так чтобы Уинстон лучше видел эту вещь на столе. Она представляла собой продолговатую проволочную клетку с ручкой наверху, чтобы можно было ее переносить. Спереди было приделано что-то напоминавшее фехтовальную маску вогнутой стороной наружу. Хотя до клетки было метра три-четыре, он разглядел, что перегородки делили ее по длине на две части, и внутри каждой из них находились какие-то живые существа. Крысы.

– В вашем случае оказалось, что хуже всего на свете крысы.

Дрожь нехорошего предчувствия, страх непонятно от чего охватили Уинстона, как только он бросил первый взгляд на клетку. Но в этот момент его затопило ужасное осознание того, что означает маска, прикрепленная к клетке. Его внутренности будто наполнились водой.

– Вы не можете так поступить! – выкрикнул он высоким надтреснутым голосом. – Вы не можете, не можете! Это невозможно.

– Вы помните, – спросил О’Брайен, – момент паники, которая вас настигала в снах? Стена черноты перед вами и ревущий звук в ушах. Там, за стеной, нечто ужасное. Вы знали, что там, но не осмеливались себе признаться. А с другой стороны стены были крысы.

– О’Брайен! – воскликнул Уинстон, пытаясь контролировать свой голос. – Вы знаете: в этом нет необходимости. Что я должен сделать?

О’Брайен уклонился от прямого ответа. Когда он заговорил, то походил на школьного учителя, как это иногда с ним бывало. Он задумчиво смотрел куда-то вдаль, будто обращался к слушателям, находящимся за спиной Уинстона.

– Самой по себе боли, – начал он, – всегда недостаточно. Бывают такие случаи, когда люди способны выдерживать боль вплоть до момента смерти. Но у каждого есть то, перед чем он не может устоять – что-то, даже чей вид его ужасает. Дело здесь не в смелости или трусости. Если ты падаешь с высоты, то схватиться за веревку не будет трусостью. Если ты всплываешь из глубины, то вдохнуть воздуха в легкие – тоже не трусость. Это просто инстинкт, который невозможно разрушить. С крысами та же история. Для вас они невыносимы. Они та форма давления, которую вам не выдержать, даже если вы очень захотите. Вы сделаете то, что требуется.