'The Eleventh Edition is the definitive edition,' he said.
-- Одиннадцатое издание -- окончательное издание.
'We're getting the language into its final shape--the shape it's going to have when nobody speaks anything else.
Мы придаем языку завершенный вид -- в этом виде он сохранится, когда ни на чем другом не будут говорить.
When we've finished with it, people like you will have to learn it all over again.
Когда мы закончим, людям вроде вас придется изучать его сызнова.
You think, I dare say, that our chief job is inventing new words.
Вы, вероятно, полагаете, что главная наша работа -- придумывать новые слова.
But not a bit of it!
Ничуть не бывало.
We're destroying words--scores of them, hundreds of them, every day.
Мы уничтожаем слова -- десятками, сотнями ежедневно.
We're cutting the language down to the bone.
Если угодно, оставляем от языка скелет.
The Eleventh Edition won't contain a single word that will become obsolete before the year 2050.'
В две тысячи пятидесятом году ни одно слово, включенное в одиннадцатое издание, не будет устаревшим.
He bit hungrily into his bread and swallowed a couple of mouthfuls, then continued speaking, with a sort of pedant's passion.
Он жадно откусил хлеб, прожевал и с педантским жаром продолжал речь.
His thin dark face had become animated, his eyes had lost their mocking expression and grown almost dreamy.
Его худое темное лицо оживилось, насмешка в глазах исчезла, и они стали чуть ли не мечтательными.
' It's a beautiful thing, the destruction of words.
-- Это прекрасно -- уничтожать слова.
Of course the great wastage is in the verbs and adjectives, but there are hundreds of nouns that can be got rid of as well.
Главный мусор скопился, конечно в глаголах и прилагательных, но и среди существительных -сотни и сотни лишних.
It isn't only the synonyms; there are also the antonyms.
Не только синонимов; есть ведь и антонимы.
After all, what justification is there for a word which is simply the opposite of some other word?
Ну скажите, для чего нужно слово, которое есть полная противоположность другому?
A word contains its opposite in itself.
Слово само содержит свою противоположность.
Take "good", for instance.
Возьмем, например, "голод".
If you have a word like "good", what need is there for a word like "bad"?
Если есть слово "голод", зачем вам "сытость"?
"Ungood" will do just as well--better, because it's an exact opposite, which the other is not.
"Неголод" ничем не хуже, даже лучше, потому что оно -- прямая противоположность, а "сытость" -- нет.
Or again, if you want a stronger version of "good", what sense is there in having a whole string of vague useless words like "excellent" and "splendid" and all the rest of them?
Или оттенки и степени прилагательных. "Хороший" -- для кого хороший? А "плюсовой" исключает субъективность. Опять же, если вам нужно что-то сильнее "плюсового", какой смысл иметь целый набор расплывчатых бесполезных слов -"великолепный", "отличный" и так далее?
"Plusgood" covers the meaning, or "doubleplusgood" if you want something stronger still.
"Плюс плюсовой" охватывает те же значения, а если нужно еще сильнее -- "плюсплюс плюсовой".
Of course we use those forms already. but in the final version of Newspeak there'll be nothing else.
Конечно, мы и сейчас уже пользуемся этими формами, но в окончательном варианте новояза других просто не останется.
In the end the whole notion of goodness and badness will be covered by only six words--in reality, only one word.
В итоге все понятия плохого и хорошего будут описываться только шестью словами, а по сути, двумя.
Don't you see the beauty of that, Winston?
Вы чувствуете, какая стройность, Уинстон?
It was B.B.'s idea originally, of course,' he added as an afterthought.
Идея, разумеется, принадлежит Старшему Брату, -- спохватившись, добавил он.
A sort of vapid eagerness flitted across Winston's face at the mention of Big Brother.
При имени Старшего Брата лицо Уинстона вяло изобразило пыл.
Nevertheless Syme immediately detected a certain lack of enthusiasm.
Сайму его энтузиазм показался неубедительным.
'You haven't a real appreciation of Newspeak, Winston,' he said almost sadly. 'Even when you write it you're still thinking in Oldspeak.
-- Вы не цените новояз по достоинству, -- заметил он как бы с печалью. -- Пишете на нем, а думаете все равно на староязе.
I've read some of those pieces that you write in "The Times" occasionally.
Мне попадались ваши материалы в "Таймс".
They're good enough, but they're translations. In your heart you'd prefer to stick to Oldspeak, with all its vagueness and its useless shades of meaning.
В душе вы верны староязу со всей его расплывчатостью и ненужными оттенками значений.
You don't grasp the beauty of the destruction of words.
Вам не открылась красота уничтожения слов.
Do you know that Newspeak is the only language in the world whose vocabulary gets smaller every year?'
Знаете ли вы, что новояз -- единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается?
Winston did know that, of course.
Этого Уинстон, конечно, не знал.
He smiled, sympathetically he hoped, not trusting himself to speak.
Он улыбнулся, насколько мог сочувственно, не решаясь раскрыть рот.
Syme bit off another fragment of the dark-coloured bread, chewed it briefly, and went on:
Сайм откусил еще от черного ломтя, наскоро прожевал и заговорил снова,
'Don't you see that the whole aim of Newspeak is to narrow the range of thought?
-- Неужели вам непонятно, что задача новояза -- сузить горизонты мысли?
In the end we shall make thoughtcrime literally impossible, because there will be no words in which to express it.
В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным -- для него не останется слов.
Every concept that can ever be needed, will be expressed by exactly one word, with its meaning rigidly defined and all its subsidiary meanings rubbed out and forgotten.
Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом, значение слова будет строго определено, а побочные значения упразднены и забыты.
Already, in the Eleventh Edition, we're not far from that point.
