Надзиратели схватили его, хотели оторвать от ножки, но он цеплялся за нее с поразительной силой.
For perhaps twenty seconds they were hauling at him.
Они пытались оторвать его секунд двадцать.
The prisoners sat quiet, their hands crossed on their knees, looking straight in front of them.
Арестованные сидели тихо, сложив руки на коленях, и глядели прямо перед собой.
The howling stopped; the man had no breath left for anything except hanging on.
Вой смолк; сил у человека осталось только на то, чтобы цепляться.
Then there was a different kind of cry.
Потом раздался совсем другой крик.
A kick from a guard's boot had broken the fingers of one of his hands.
Ударом башмака надзиратель сломал ему пальцы.
They dragged him to his feet.
Потом вдвоем они подняли его на ноги.
' Room 101,' said the officer.
-- В комнату сто один, -- сказал офицер.
The man was led out, walking unsteadily, with head sunken, nursing his crushed hand, all the fight had gone out of him.
Арестованного вывели: он больше не противился и шел еле-еле, повесив голову и поддерживая изувеченную руку.
A long time passed.
Прошло много времени.
If it had been midnight when the skull-faced man was taken away, it was morning: if morning, it was afternoon.
Если человека с лицом-черепом увели ночью, то сейчас было утро; если увели утром -- значит, приближался вечер.
Winston was alone, and had been alone for hours.
Уинстон был один, уже несколько часов был один.
The pain of sitting on the narrow bench was such that often he got up and walked about, unreproved by the telescreen.
От сидения на узкой скамье иногда начиналась такая боль, что он вставал и ходил по камере, и телекран не кричал на него.
The piece of bread still lay where the chinless man had dropped it.
Кусок хлеба до сих пор лежал там, где его уронил человек без подбородка.
At the beginning it needed a hard effort not to look at it, but presently hunger gave way to thirst.
Вначале было очень трудно не смотреть на хлеб, но в конце концов голод оттеснила жажда.
His mouth was sticky and evil-tasting.
Во рту было липко и противно.
The humming sound and the unvarying white light induced a sort of faintness, an empty feeling inside his head.
Из-за гудения и ровного белого света он чувствовал дурноту, какую-то пустоту в голове.
He would get up because the ache in his bones was no longer bearable, and then would sit down again almost at once because he was too dizzy to make sure of staying on his feet.
Он вставал, когда боль в костях от неудобной лавки становилась невыносимой, и почти сразу снова садился, потому что кружилась голова и он боялся упасть.
Whenever his physical sensations were a little under control the terror returned.
Стоило ему более или менее отвлечься от чисто физических неприятностей, как возвращался ужас.
Sometimes with a fading hope he thought of O'Brien and the razor blade.
Иногда, со слабеющей надеждой, он думал о бритве и О'Брайене.
It was thinkable that the razor blade might arrive concealed in his food, if he were ever fed.
Он допускал мысль, что бритву могут передать в еде, если ему вообще дадут есть.
More dimly he thought of Julia.
О Джулии он думал более смутно.
Somewhere or other she was suffering perhaps far worse than he.
Так или иначе, она страдает и, может быть, больше его.
She might be screaming with pain at this moment.
Может быть, в эту секунду она кричит от боли.
He thought:
Он подумал:
'If I could save Julia by doubling my own pain, would I do it?
"Если бы я мог спасти Джулию, удвоив собственные мучения, согласился бы я на это?
Yes, I would.'
Да, согласился бы".
But that was merely an intellectual decision, taken because he knew that he ought to take it.
Но решение это было чисто умственное и принято потому, что он считал нужным его принять.
He did not feel it.
Он его не чувствовал.
In this place you could not feel anything, except pain and foreknowledge of pain.
В таком месте чувств не остается, есть только боль и предчувствие боли.
Besides, was it possible, when you were actually suffering it, to wish for any reason that your own pain should increase?
Да и возможно ли, испытывая боль, желать по какой бы то ни было причине, чтобы она усилилась?
But that question was not answerable yet.
Но на этот вопрос он пока не мог ответить.
The boots were approaching again.
Снова послышались шаги.
The door opened.
Дверь открылась.
O'Brien came in.
Вошел О'Брайен.
Winston started to his feet.
Уинстон вскочил на ноги.
The shock of the sight had driven all caution out of him.
Он был настолько поражен, что забыл всякую осторожность.
For the first time in many years he forgot the presence of the telescreen.
Впервые за много лет он не подумал о-том, что рядом телекран.
' They've got you too!' he cried.
-- И вы у них! -- закричал он.
'They got me a long time ago,' said O'Brien with a mild, almost regretful irony.
-- Я давно у них, -- ответил О'Брайен с мягкой иронией, почти с сожалением.
He stepped aside.
Он отступил в сторону.
From behind him there emerged a broad-chested guard with a long black truncheon in his hand.
Из-за его спины появился широкоплечий надзиратель с длинной черной дубинкой в руке.
'You know this, Winston,' said O'Brien. 'Don't deceive yourself.
-- Вы знали это, Уинстон, -- сказал О'Брайен. -- Не обманывайте себя.
You did know it--you have always known it.'
Вы знали это... всегда знали.
Yes, he saw now, he had always known it.
Да, теперь он понял: он всегда это знал.
But there was no time to think of that.
Но сейчас об этом некогда было думать.
All he had eyes for was the truncheon in the guard's hand.
Сейчас он видел только одно: дубинку в руке надзирателя.
It might fall anywhere; on the crown, on the tip of the ear, on the upper arm, on the elbow—
Она может обрушиться куда угодно: на макушку, на ухо, на плечо, на локоть...
The elbow!
