Шахтаров Дмитрий Степанович

Второй блин

Вдоль улицы, протянувшейся на добрых два километра немалого, по северным понятиям, поселка, задувал ветер, принесший долгожданное потепление. Сегодня в воскресенье спальни большого бревенчатого интерната, вмещавшего почти полторы сотни учеников, пустовали. Лишь десяток детей из далекого, со странным названием поселка Поползень оставались на выходные, дорога туда была заметена после короткой, но свирепой метели.

Заведующая интернатом, Евгения Ивановна Мягкова сегодня была дежурной. К слову, её фамилия в значительной степени соответствовала характеру. Сейчас она проверяла тетради, делая пометки красным карандашиком. В тишину, нарушаемую легким поскрипыванием мотающегося на столбе уличного фонаря, вмешался посторонний звук. Тренированное ухо воспитателя сразу определило место, откуда доносились монотонные и заунывные звуки. В седьмой комнате спал Рома Борозинец – ученик восьмого класса и наверняка именно он выводил эти странные волчьи завывания.

Евгения Ивановна прошла по длинному коридору и заглянула в темную спальню. Действительно подвывал именно Рома. Он сидел на кровати, обхватив руками голову и поджав под себя ноги и мерно раскачивался.

- Рома, что случилось? – спросила Евгения Ивановна, обеспокоенная странным поведением воспитанника.

Мальчик не отвечал. Однако в завывания добавилась членораздельная речь, из которой было ясно, что Роме приснился плохой сон.

- Ну что за гадство? – стенал подросток, продолжая совершать туловищем мерные колебательные движения. – Опять в ту же самую жопу! Не хочу! Что за сволочь это придумала? Да лучше бы я сдох окончательно.

Евгения Ивановна, заподозрив обычную возрастную истерику, решительно потрясла подростка за плечо. – Рома, проснись!

К её облечению мальчик поднял голову и устало посмотрел заведующей в глаза. Уголки его рта горько опустились вниз, на губах замерла странная усмешка. В одно мгновение многоопытная воспитательница поняла, что дети так смотреть не умеют. Он глядел на нее, как на девчонку. как смотрит дедушка на нашалившую внучку.

И опять Евгения Ивановна поразилась, насколько быстро подросток взял себя в руки.

- Извините, это просто сон. Не сон, а кошмарище. Уже прошло.

Когда за воспитательницей закрылась дверь, Рома шепотом матерился минут десять.

«Вот это выверт. Умереть во сне в возрасте семидесяти лет и перекочевать в себя четырнадцатилетнего – с одной стороны подарок. Вроде как бонус, но бонус явно с намеком и гнильцой».

Подобные мысли имели под собой обоснования. Роман Борозинец был единственным сыном начальника геофизической партии, возившим его по всем своим экспедициям. Мать Ромы умерла четыре года назад и его отец, очень его любивший, старался не оставлять сына на случайных людей. В интернате Рома учился два последних года, а отец работал на нефтепромыслах в сотне километров отсюда. И все бы неплохо, только через два года зимой пьяный сосед по балку случайно застрелит отца. И еще раз Роме придется переживать эту страшную потерю, оставившую в его памяти неизгладимый след. И еще раз Роме придется прогрызать в одиночку путь в нормальную жизнь. А впереди еще и неудачный брак и повторный брак – тоже не сахар. И, кажется, жены были не шибко виноваты в разрыве, ведь Рома, будучи строительным прорабом, мотался по северным стройкам в погоне за длинным рублем и не было у него времени на семьи.

И вот сейчас, сидя на койке в прежней позе, Рома понимал, что дежавю никак нельзя допустить и уже прикидывал, как обойти подводные камни, а главное –сохранить отца. Особое раздражение вызывало осознание факта, что придется еще два с лишним года отсидеть за партой, изучая то, что он знал очень неплохо. О чем он будет говорить с одноклассниками? И как скрыть свое резкое повзросление?

Взрослый ум четко расставил приоритеты, отсек ненужные детские эмоции, просчитал все возможные выгоды от случившегося.

«Все- таки бог дал бонус, а то, что он несколько приванивает, гадость небольшая. Надо спасти папу»

Рома рассмеялся, представив себе, как он поучает своего отца. За окном стихала метель, крупные хлопья снега планировали уже почти вертикально. Начало марта – скоро весна. Еще месяц-полтора и она точно объявится. Настроение улучшилось, когда в неверном свете он рассмотрел свое крепко сбитое тело.

«Кстати, а как этот паршивец учился? Ведь за давностью лет совсем забыл. Не просто забыл, а насмерть.»

Начинало светать, сон исчез, как не бывало. Рома извлек из тумбочки все книжное барахло, все тетради на кровати уехавших на выходные одноклассников и бегло прошерстил содержимое своего интеллектуального наследия.

«Да, негусто. Неряшливо, небрежно. Так бы и ..»

Что бы он сделал с собой, додумать не удалось. За стеной грянул гимн про Союз нерушимый. С него каждый день начинался подъем – помниться процедура мучительнейшая. Учитывая, что умываться приходилось ледяной водой – тем более.

Пробежав в сортир по холодку, Рома еще раз проклял и Север и вонючий, заледеневший сортир без намека на не только туалетную, а вообще бумагу. С другой стороны он находился далеко не в худшем материальном положении. Его отец хорошо зарабатывал и ничего на сына не жалел. И все же Ромин гардероб, как оказалось был, мягко говоря, спартанским.

В коридоре интерната Рома столкнулся с одетой Евгенией Ивановной.

- Как ты себя чувствуешь?

- Спасибо- неплохо, -отмахнулся парнишка и прошел к себе.

Неожиданно он резко повернулся и сказал в спину уходящей женщине:

- Евгения Ивановна, как ваша дочка?

- Спасибо, ей легче. Никак из бронхитов вылезть не можем. А почему ты спрашиваешь? Что-то знаешь?

Евгения Ивановна вернулась к подростку. Тот испытующе посмотрел на неё и, приняв какое –то решение, спросил:

- У вас есть родные где- нибудь поюжнее?

- Да, отец живет в Рязани, а в чем дело? - женщина разволновалась всерьез.

- Вам нельзя здесь жить, а вашей дочери – тем более. Позвольте совет – сделайте ей рентген легких. В случае малейшего ухудшения – колите антибиотики сразу. И еще. Я вам этого не говорил. Это все сон. Плохой сон. Не тяните.

Рома ушел, а оглушенная и почему-то сразу поверившая ему Евгения Ивановна заторопилась домой, женской интуицией понимая, что мальчик отводит от неё настоящую беду. Из памяти не выходил его недетский взгляд и недетская речь.

В почти пустой столовой Рома ковырялся в перловой каше, мысленно поминая недобрым словом и кашу, и поваров, изваявшее это варево.

«А что это я о великом не вспоминаю. Надо бы страну спасать, как и положено по законам жанра. На дворе весна 1974 года. Застой у нас – это помню. До смерти Ильича еще 6 лет. А больше и ничего. Неплохо бы с прессой ознакомиться, вывернуть сказанное наизнанку и получить подобие правды. А пока надо изловить аборигена и прояснить обстановку. Как общаться со сверстниками, если половину в лицо не помню? С кем я тогда дружил? Что-то я не о том. Сейчас март, еще два месяца, экзамены и надо отсюда драпать. Изменения в поведении не скрыть. Скоро приедет отец. Как должно большой, сильный и всё знающий – таким он запомнился по той жизни. Мда. О той жизни – менять надо кое-что. Впрочем, не кое, а всё. Какая-то жизнь была… кособокая. За чем гнался – оказалось обычной морковкой перед носом осла. А на что ушли силы, знания, деньги? Печально. Приоритеты надо менять, друг мой ситцевый. Но сначала отец».

После того памятного выходного Рому не мог никто узнать – поведение его поменялось коренным образом. Теперь он всегда молчал, никогда не ввязывался в споры и обсуждения, избегал любимых всеми воскресных танцев в спортзале школы. Неожиданно стал тщательно смотреть за одеждой, обувью и вообще за внешним видом, проводя много времени в спортзале или просто часами бегая по вечерам. Сверстниц игнорировал напрочь, чем вызывал обиды и недоумение у записных красавиц. После приезда отца он явно воспрянул духом и сообщил о скором отъезде в связи с переводом отца на другую работу. Экзамены сдал прилично и, получив свидетельство об окончании восьми классов, навсегда исчез из жизни школы-интерната таёжного поселка. Если кто и вспоминал его, то это Евгения Ивановна, перед отъездом Ромы постаравшаяся еще раз поговорить с подростком.