Оказавшись внутри, я откинул люк капсулы.

— Забирайтесь, это единственный шанс.

Анна кинулась мне на грудь, и я почувствовал у себя на шее ее горячие слезы.

— Я не хочу, Виктор! Мне страшно…

— Забирайтесь скорее, а то будет поздно.

Я попытался отодрать ее руки от своей шеи, и наконец это удалось мне. Она взглянула на меня зареванными глазами.

— Давайте вместе!

Я покачал головой:

— Увы, билет только на одного.

— Виктор!.. — Она снова кинулась мне на шею, и я просто обнял ее, не в силах сопротивляться. Потолок шлюза мигал красным, монотонный голос повторял про разгерметизацию, вибрация росла.

— Вот и все… — успел сказать я и…

Солнце уже проваливалось за лес по ту сторону озера, окрашивая тревожным ржавым цветом бетонное строение, занимавшее островок в километре от берега. На берегу возле дощатого причала с парой лодок толпились целых четыре спецмашины, две из которых — «скорая» и полицейский «бобик» — разбрасывали сине-оранжевые блики. Неподалеку сидел на траве боец и бормотал, оглаживая снайперскую винтовку:

— Зачем вызывали-то? Ни одного окна ведь… На хрена вызывать было?..

В освещенных недрах «скорой» сидел мокрый до нитки полицейский, укутанный в одеяло. Его зубы время от времени выбивали костяную морзянку. Рядом с ним доктор в синем комбинезоне крутил в пальцах незажженную сигарету.

Виктор подошел к распахнутой двери и спросил коллегу:

— Ну что, не согрелся еще?

— Да это не от холода, — отозвался док и, выбравшись из машины, закурил.

Виктор взглянул на полицейского. Лицо его было бледным, как у утопленника, глаза смотрели бессмысленно.

— Хоть что-нибудь ты успел увидеть? — спросил Виктор. Полицейский выбил дробь зубами и принялся выдавливать из себя:

— Все белое… коридор… вокруг никого… иду… люк подо мной… открылся… а там черно, как в колодце, и звезды… я туда упал… оказался в воде… тут же и… в себя пришел…

— Что страшного-то? — спросил Виктор. — Чего тебя трясет?

— Г… голос… в коридоре в этом… н-не х-ходи с-сюда… жутко так сказал… с… с-смертью повеяло… б-будто…

Подошел доктор. Виктор обернулся к нему:

— Что со вторым, Николаич?

— Амнезия. Даже как зовут не помнит. А первый все еще в коме.

Виктор оглядел себя критическим взглядом, пробормотал:

— Переодеться, что ли… — И ушел к полицейскому «бобику». Полицейский кивнул в его сторону и спросил доктора:

— Н-неужели п… пойдет?

Доктор швырнул в траву недокуренную сигарету.

— Выхода у него нет. Невеста у него там. Хорошая девушка…

Солнце наконец зашло за лес. На берегу продолжали метаться блики мигалок.

Виктор открыл глаза. Над ним нависал скверно побеленный потолок с бурыми потеками. В центре нервно мигала люминесцентная лампа. Виктор приподнялся на локте и огляделся.

Больничная палата с единственной койкой, на которой он лежал, старый стол со стулом, напротив кровати — шкаф-развалюха. Две двери. Та, что слева от шкафа, приоткрыта, и за ней виден белый фаянсовый умывальник. И ни одного окна.

Виктор сел. На нем, как на пугале, висела пижама неприятного коричневого цвета: штаны и куртка. Под курткой он обнаружил белую майку старомодного кроя, на полу стояли ботинки без шнурков, служившие, очевидно; домашними тапочками. Виктор обулся и тут же все вспомнил.

Значит, он каким-то образом выжил?!

Он вскочил на ноги и кинулся к двери. За дверью тянулся унылый обшарпанный коридор захолустной больницы, несколько дверей располагались слева и справа. Место показалось Виктору знакомым. Он направился по коридору и оказался в холле, посреди которого стоял громадный стол, по виду помнивший заседания парткомов и кумачовую скатерть, окруженный такими же древними стульями. Здесь тоже не было окон. На стене висела репродукция картины «Лунная ночь на Днепре». Ни в коридоре, ни в холле не было ни души. И тут Виктор понял, что конфигурация помещений больницы соответствует расположениям отсеков на станции «Dream-2». Он уставился на две двери, выходящие в холл. За той, что слева, на станции находился отсек капитана, а здесь ее украшала табличка «Главный врач». Виктор подошел, постучал и потянул за ручку. Дверь оказалась заперта. Тогда он отправился к двери справа, где было написано «Смотровая», и тоже постучал. Дверь оказалась незапертой, и Виктор попал в комнату, несомненно, медицинского назначения. Он узнал и топчан, на котором очнулся несколько дней назад, и стол, и шкаф — белый железный шкаф с застекленными дверками, за которыми поблескивали какие-то склянки и инструменты.

Однако все это он заметил мельком, успев цепко осмотреть комнату за пару секунд, пока входил. Самым главным, что позволило ему немедленно, не сходя с места, вспомнить все, что было и вчера, и три, и пять дней назад, было другое.

Его Анна.

Она мирно спала на небольшом диванчике, свернувшись калачиком. На ней был белый несвежий халат, из-под которого буднично выглядывали голубые джинсы.

Виктор тут же оказался возле нее и вдохнул родной запах, от которого защемило сердце и ком нежности застрял в горле.

— Анька, — позвал он и тронул ее за плечико.

Но она и не думала просыпаться. Виктор потряс сильнее, но Анна продолжала спать.

Он наскоро пощупал пульс на шее. Сердце билось ровно, как и положено у спящего человека. Виктор поднялся, хищно покружил по комнате, заглянул в соседнее помещение. Оно оказалось далеким от медицины: здесь стоял шкаф вполне гражданского вида, диванчик большего размера, нежели тот, на котором спала Анна, вешалка, на которой висел плащ. Виктор его узнал — это был ее всегдашний плащ. Он вернулся в смотровую, еще раз глянул на Анну и вышел в холл. Дверь к главному врачу по-прежнему оставалась заперта. Виктор еще раз постучал и для верности крикнул:

— Эй, есть кто живой?

Но было тихо, и он вернулся в коридор.

Первая дверь справа, помнится, вела в конуру Хаэрпу. Слева — к По Туню. Виктор без стука толкнул ее.

За столом сидел По Тунь с неизменным кубиком Рубика в руках. На нем была примерно такая же пижама, как и на Викторе, но раза в четыре больше. Пуговицы еле сдерживали рвущуюся наружу плоть. Воздух в комнате был не просто спертый — он будто отсутствовал вовсе. Здесь царила густая вонь, в которой угадывался запах немытого тела, подтухшей еды и классический смрад туалета, несколько оттеняемый далеким ароматом хлорки.

По Тунь повернулся к Виктору, и под ним глухо застонал стул.

Нет, толстяк совершенно не был похож не только на китайца, но и вообще на азиата. Тем, что могло хоть как-то роднить его с этим народом, были глаза-щелки, но у По Туня они просто заплыли жиром. Толстяк широко улыбнулся и сказал:

— Виктол, вот холосо, сто ты засол!

Виктор даже не смог ответить: в речи По Туня не было никакого акцента, зато было полно речевых дефектов!

— Сто случилось, Виктол? На тебе лица нет!

— И я бы хотел спросить тебя о том же, По Тунь, — отозвался наконец Виктор.

Стул под толстяком взвизгнул — тот повернулся к Виктору всем телом.

— Как ты меня назвал, Виктол? — удивился По Тунь. — Ты как-то стланно сказал слово «Болтун».

— Что здесь происходит? — спросил Виктор. Он увидел, что толстяк навис над столом, на котором была разложена наполовину собранная картина-пазл на тему фэнтези. Она изображала планеты, звезды, какие-то радужные завихрения и зависшего в центре человека, в скафандре и шлеме с красными буквами «СССР». Все стало иным, не тем, к чему Виктор успел привыкнуть; неизменным остался лишь кубик, который и сейчас крутил толстяк, совсем на него не глядя.

— Ты плохо спал, Виктол, — покачал головой Болтун. — Сдесь нисего не плоисходит, все как обыцно.

— Где персонал больницы?

— Какая больница? Мы на станции, на олбите.

Виктор внимательно взглянул на Болтуна — тот не выглядел шутником. Тогда Виктор сгреб на своей груди коричневую хламиду и спросил: