— Давно ли служите у господина Рыжова? — осведомился Путилин.

— Я начинал службу еще в семействе их отца Ивана Трофимыча, а после его безвременной кончины Алексей Иваныч взял к себе. По годам лет сорок уже в этом семействе.

— Каким человеком был Алексей Иванович?

— Добрейшей души был человек, таких в нынешний век осталось мало. Только вот… — умолк он на полуслове.

— Только что?

— Главной-то у них была Марья Степановна, он был у нее в руках.

— А она?

— Рассудительная женщина.

— Между ними бывали ссоры?

— Упаси бог! — привычным движением осенил себя крестным знамением старик. — Славная семья, четверо ребятишек. Ванечка, младшенький, еще ходить не научился. А как появился изверг этот…

— Вы о Порфирии?

— О нем, окаянном. Как приехал из Екатеринослава, так и началось. Бездельник, только и знал, что к девкам нашим приставать. Вот и Лизоньку испортил, к Катьке подкатывал, немку— и ту не пропустил. Вот тут раздоры пошли нешуточные. Хозяйка говорит: испортил девку, так женись, ежели ты честный дворянин. А он в ответ: а мы по обоюдной страсти. Тьфу, смотреть на него было тошно.

— Как прошел сегодняшний день?

— Я понимаю, вам надо знать, чем занимался Алексей Иваныч перед его неожиданным уходом?

— Совершенно точно.

— Суматошный, доложу вам, день. Мне пришлось нести письмо на квартиру злодея.

— Злодея?

— Как же называть молодого барина, если он загубил хорошего человека?

— А дальше?

— Когда принесли первое письмо, Алексей Иваныч мне давал распоряжения по поводу его отъезда в Варшаву. Он сделал пометку на письме и отослал вместе со мною, даже не читая. Нервничал — ему была неприятна вся эта история. Спокойный человек, доведенный до нервного состояния. Он и отослал с письмом меня. Порфирий Степаныч, как увидел надпись, побледнел и крикнул: «Посмотри, что этот надутый индюк пишет! Мол, подобная вещь не стоит ответа!» Схватил лист бумаги, что-то начертал и отправил со мною обратно. Добавил: пусть ждет в пять часов. Когда я воротился, Алексей Иваныч и Мария Степановна разговаривали с братом Лизы Егором, который пришел взять вещи сестры.

— Разговаривали спокойно?

— Да. Егор сокрушался, что так получилось. Вина, мол, на обоих молодых людях, он так и написал отцу. После его ухода хозяйка слегла с головной болью, а Алексей Иваныч продолжил отдавать распоряжения. Через полчаса, через четверть, не помню, явился изверг. Я ему сказал, что хозяин его примет в пять часов, как писано в письме, ни минутой раньше. Порфирий Степаныч аж пятнами пошел, чуть не с кулаками на меня кинулся. Оттолкнул, крикнул: «Не хочет, так я ему устрою!» и побежал в гостиную. Что произошло дальше, я не видел. Были выстрелы, молодой барин выскочил в расхристанном виде, оттолкнул меня и побежал по лестнице.

— Сколько выстрелов было?

— Не помню, но, наверное, три раза бухнуло.

— Три?

— Точно, три.

— А револьвер у Порфирия был?

— Не заметил, — с досадой ответил старый слуга.

— Скажите, а кто находился в квартире?

— Как всегда, кухарка, — начал перечислять Долбня, — кормилица Катька, наша немка Маргарита Ивановна… тьфу, Иоганновна, я и наша хозяйка Мария Степановна. Егор Дмитриев к той поре ушел.

— Понятно, позовите кухарку. Как ее звать?

— Мы Симой кличем.

Кухарка была плотно сбита, словно свежеиспеченная булочка, — чем напоминала о своем занятии. Пухленькие руки теребили передник. Остановилась на пороге, не зная, как себя вести.

— Проходи, Сима, проходи, не стой в дверях.

— Спасибо, — кивнула та и прошла в кабинет.

— Скажи, Сима, что сегодня ты видела?

— Да ничего. Я ж целый день на кухне, дел своих хватает. В хозяйских покоях не бываю, мне это ни к чему.

— Но все же?

— То, что господа с братом Марии Степановны в ругань ударились, так я от Катьки слышала, а так тишина и благодать. Хозяева наши смирные, добрые, голос на нас никогда не повышают. Подарки к Рождеству, как полагается.

— Молодой барин в кухню захаживал?

Сима покраснела.

— Что о нем можешь сказать?

— Приставучий он, как банный лист.

Слова трудно давались Симе. Вроде бы и хочется сказать, да стыд не дает.

— Ладно, — решилась она. — Как на кухню зайдет, так за грудь норовит схватить или под юбку залезть.

— Ты жаловалась хозяйке?

— Совестно было.

— Теперь можно и вдову навестить? — вопросительно посмотрел на Ивана Дмитриевича пристав.

— Не можно, а нужно. — И добавил, понизив голос: — Если она, конечно, в состоянии нас принять.

Через несколько минут вернулся посланный к хозяйке старый слуга.

— Мария Степановна готова уделить вам время. Прошу за мною.

Тусклые свечи затрепетали, когда начальник сыска и пристав вошли в комнату.

— Извините, что принимаю вас не в надлежащем виде, но обстоятельства выше меня, — произнесла хозяйка хорошо поставленным голосом. — После случившегося я плохо себя чувствую, поэтому попрошу не занимать много времени.

— Мы можем поговорить завтра, — предложил Иван Дмитриевич.

— Нет, я хочу закончить сегодня. Спрашивайте, вы же пришли за этим?

— Да.

— Он сознался в содеянном?

— Порфирий Степанович все рассказал, получены показания, если вы об этом.

— Если он признал свою вину, то зачем все эти лишние хлопоты?

— Прошу прощения, сударыня, — с серьезным видом произнес Путилин, — но есть определенная процедура, которой мы обязаны следовать.

— Хорошо, господа, я слушаю ваши вопросы.

— В последние недели как складывались ваши отношения с братом?

— Мы были в ссоре.

— Причина вашего обоюдного похолодания?

— Вы уже знаете или узнаете, так пусть это будет из моих уст. Этот подлец совратил воспитанницу, доверенную родителями моему попечению. Я настаивала на их помолвке и женитьбе, чтобы скрыть позор, которым он покрыл не только себя, но и доброе имя нашего семейства.

— Господин Шляхтин угрожал вашему супругу?

— В моем присутствии нет, но о содержании разговоров, происходивших с глазу на глаз, Алексей Иванович ставил меня в известность. Вот последнее присланное Порфирием письмо. Оно доставлено нашим слугой за полчаса до трагических событий.

Она подошла к столику, достала из шкатулки сложенный пополам лист бумаги и протянула Путилину. Тот взял и уточнил:

— Разрешите прочесть?

— Для того вам и даю. После прочтения Алексей Иванович передал письмо мне.

— Что вы были намерены предпринять в связи с поступком вашего брата?

— Как мне ни совестно было, но я откровенно написала обо всем отцу в Екатеринослав и господам Дмитриевым.

— Простите за бестактный вопрос, но я вынужден потревожить ваши чувства. Вы слышали выстрелы?

— К сожалению, нет. Кабинет в другом конце коридора, а я все время находилась в спальне.

— Но ваш супруг убит в гостиной, а она ближе к спальне.

— Нет, выстрелов я не слышала, — стояла на своем вдова. — Мне сообщила Маргарита Иоганновна о случившемся. Мне было бы больно увидеть Алексея Ивановича с выбитым глазом.

— Если… — начал было пристав, но Путилин не дал ему договорить.

— Простите за вторжение— служба, — закончил разговор Иван Дмитриевич. — Разрешите откланяться.

В коридоре он прошипел:

— Я все замечаю, позвольте мне воспользоваться своим положением и задавать вопросы.

— Но, Иван Дмитриевич, она же…

— Да, да, пойдемте к немке.

— Маргарита Иоганновна, позвольте задать еще несколько вопросов, — с порога начал Путилин.

— Я готова ответить.

— От кого вы узнали о смерти Алексея Ивановича?

— Когда раздались выстрелы, я была с детьми, но мне показались странными хлопки, и я вышла в коридор, потом в гостиную. Мне стало ясно, что господин Рыжов мертв.

— Сколько было хлопков?

— Два, по-моему.