— И думать не хочу. Ангелы не сообщаются с роботами.

— А мы как раз по физике сообщающиеся сосуды проходили!

— Так это ж прямо про нас с тобой! Симбиоз здорового тела и здорового духа-ха-ха-ха…

— Подсудимый Декарт, позвал ли вас Илья Иванович Лотарев с собой?

— Позвал, ваша честь.

— Отчего ж вы не пошли?

— Я пошёл… А когда из Москвы вышли, оглянулся… Родной город, родной универсум… Прошу о снисхождении, ваша честь. Направьте меня к новому спаррингу, вот увидите, я не подведу. Такого, как с Лотом, больше не повторится. Клянусь.

— Таким образом, вы признаёте, что все видения с ангелами суть искривление сознания вашего подопечного?

— Признаю.

— Что ваша повесть сродни запискам сумасшедшего?

— Признаю.

— Что никакого чуда не существует?

— Признаю.

— Что…

— Существует! There are only two…

— Очередные выкрутасы?

— «Есть только два способа прожить свою жизнь. Первый — полагать, что ничего не чудо. Второй — что всё чудо». Альберт Эйнштейн. Я, следуя биографии столь великого учёного мужа, придерживаюсь второго.

— Да как вы смеете? Да как у вас язык…

— Ибо нефиг!

— Ан-ни-ги-ля-ци-яаааа…

Бабах!

Скоро твоя никчёмная жизнь, брат Декарт, закончится. Нетушки, не никчёмная. Чтоб человек назвал андроида другом — такое ни одна программа не стерпит. А ты, андроид, поступил как человек — смалодушничал. Потому что, как человек, испугался. Сначала неизвестности, потом смерти. «Да ты, кибер, похоже, такой первый и последний, уникум сенсорный. Впору над тобой, а не над безумцами-сантьягами опыты ставить». — «Дык, кибер, Хейзу в его грядущем настоящем не уникальные роботы нужны, а послушные. Если он и санкционирует какие эксперименты, то исключительно с целью унификации». — «Дык, кибер, поголовно унифицированные смелы и отважны, а ты трус малодушный». — «Зато я, кибер, смог самостоятельно продраться через тернии своих страхов к звёздам своей внутренней свободы». — «Складно излагаешь, кибер, жаль, бессодержательно». — «Попытаюсь сформулировать. Я, кибер, обрёл внутреннюю свободу, когда перестал зависеть от внешних обстоятельств». — «А от чего не перестал?» — «От собственной совести. Совесть — мерило истины внутренне свободного индивида». — «Ты, кибер, видать, с повреждённым чипом родился. Совесть? Индивид? Кем ты себя возомнил?» — «Хм… Другом человека Ильи Ивановича Лотарева». — «Пока ты тут, уникум, раздваиваешься, твой друг находится за тридевять земель, а тебя на рассвете казнят». Казнят. Заранее вынут плутониевую батарейку, сотрут шаблонные мозги, оставят пустую оболочку. Она, когда погружается в соляную кислоту, боли не чувствует, просто растворяется, и всё. Кислота сначала разъедает ноги, потом туловище, руки, добирается до головы, заползает в нос, глаза… Что-то пощипывает… Такое бывает — тактильные ощущения, вызванные чувственными образами. Что-то подкапывает… А ну-ка языком… Ёшкин корень, слёзы! Или ты, Декарт, с повреждённым чипом родился, или они солёные. «Плачущий андроид превратился в соляной столб» — забойный хедлайновый заголовок.

— Роберт, очнитесь… Роберт! Вот так, просыпайтесь, голубчик, давайте…

— Где я?

— Всё в порядке. Операция прошла успешно. Вам, видно, что-то грустное под наркозом снилось, вы весь в слезах. Давайте вытру, вот так. Не помните?

— Доктор, не поверите. Я видел будущее.

— Что вы говорите? Там так плохо?

— Меня казнят на рассвете.

— Право, голубчик, это же сон. Он закончился.

— Скажите, а долго меня…

— Операции на открытом сердце длятся несколько часов. Ваш случай, признаться, оказался непростой. На грани вы, голубчик, были. А однажды, так сказать, за гранью. Но — всё хорошо, что хорошо кончается. Верно? Вам сколько лет?

— Семнадцать.

— У-У-У. ещё жить да жить. В школе учитесь?

— Да. В десятом классе. Рассчитываю на медаль.

— Какой молодец. Замечательно. Отдыхайте, Роберт, я вас завтра навешу.

— Постойте, доктор. Вы говорите — за гранью. А ведь я слышал.

— Что слышали?

— Смех.

— Уверяю вас, кардиохирургам во время работы не до смеха.

— Да не тот. Другой. Как бы сказать… С неба.

— Что ж, возможно.

— И ещё будто хлопанье крыльев.

— Крыльев?

— Да. От них даже ветер по лицу — шшшш…

— И такое возможно.

— Вам известны похожие случаи? Расскажите.

— Мне не известны, но отчего ж не допустить? Верно? Анестезия, голубчик, такая вещь… Всего доброго.

— Постойте, доктор. Ещё хотел спросить… Понимаете, в моей голове столько всего перемешалось… Я в этом самом будущем… Кем я только там не был… Хотел спросить: вы, когда, ну, вскрыли, не видели…

— Чего?

— Души. Ну, может, не души, другой какой-нибудь…

— Эманации? Нет, голубчик, ничего подобного.

— Понимаете… Знаю, это антинаучно… Короче, я уверен, что это был не сон.

— Давайте-ка мы с вами, Роберт, спокойно полежим, отдохнём, наберёмся сил…

— Доктор, а в вашей практике не встречалось такого, чтобы болезнь с одного органа перекинулась на другой?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, сердце, допустим, заработало, а разум… как бы сказать… Помутился.

— Нет, в моей практике не встречалось. Сейчас, минутку… Вот, нашёл. Там, в коридоре, ваши родители ждут. Волнуются. Я пойду их успокою и заодно эту визиточку передам. Психотерапевт. Прекрасный специалист, мастер своего дела. И берёт недорого. Да… У вас ведь скоро экзамены, верно? Настоятельно, голубчик, рекомендую.

Анна ЛАВРИНЕНКО

ПРИ КОНЦЕ СВЕТА

ПРОСТУЖАТЬСЯ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ

Когда меня спрашивают, по ком я больше всего скучаю из прежней жизни, я говорю, что по маме с папой. Но это неправда, потому что больше всего я скучаю по своей постели. Особенно в те холодные ночи, когда на землю и подстелить нечего: нет ни листьев, ни старого одеяла — ни-че-го. Я говорю людям то, что они хотят услышать, а потом ложусь на влажную холодную землю, сворачиваюсь в позу, немыслимую даже для эмбриона, и вспоминаю свой старый продавленный диван. Я мечтаю о нем каждую божью ночь: о чистых прохладных простынях в полутемной комнате, о теплом тяжелом одеяле и упругой подушке с натянутой, как струна, наволочкой.

За это время мы научились обходиться без многих благ цивилизации. Вы даже и представить себе не можете, как быстро забываешь, что такое телевизор, хороший кофе, компьютер, мобильный телефон. Порой начинает казаться, что без тех вещей, без которых раньше невозможно было вообразить жизнь, она стала только лучше. Только тогда, когда они исчезли из повседневного обращения и мы перестали замечать их отсутствие, — только тогда мы поняли, какие они, в сущности, были ненужные.

Быстрее всего привыкаешь к плохой еде: деликатесы забываются сами собой, когда надо думать о том, как бы не умереть с голоду. О гигиене и горячей ванне я не вспоминаю и подавно. Иногда ловлю себя на том, что колупаю корку грязи на лице — просто так, чтобы занять руки. К этому мы тоже привыкли быстро — ко всему, кроме отсутствия постели, кроме нормального крепкого сна. А мне так хочется хотя бы раз по-человечески выспаться.

На мусорной свалке позади бывшего продуктового магазина я нашел картонку — когда-то она была коробкой из-под телевизора. Так на ней написано: LCD Digital Color TV, 42». Ни в магазине, ни в отходах ничего полезного и/или съедобного уже не было, кроме этого вот картона. Он до сих пор немного пованивает гнильцой, но достаточно плотный, чтобы на нем спать. Когда смертельно устаешь, все равно, спать ли на вонючем картоне или на сырой земле. Но вонючий картон все-таки немного лучше.

С тех пор как меня приняли за мертвеца, я больше не сплю посреди дороги — ищу какое-нибудь укромное местечко. Меня тогда и самого чуть кондрашка не хватила. Просыпаюсь я, значит, оттого, что какой-то мужик со всей дури трясет меня за плечо и орет в ухо: «Эй, парень!» Я со страху подскочил и первым делом за сумку схватился. А он мне и говорит: «Я думал, ты помер. Посреди дороги теперь только жмурики валяются. Ходи вас убирай». Я его сразу же про себя Богомолом назвал. Ну, вид у него такой был: безобидный и тихий, как будто он с утра до ночи в церкви молится, — того и гляди, проповедь читать начнет. Сам тощий, с длинными руками и ногами, похожими на тонкие прутики, и глаза — сильно навыкате. Одет вроде бы тепло. И ботинки у него хорошие: на толстенной такой подошве, ну просто отличные, — в сырость, должно быть, не промокают. На пол-лица у него растительность: запушенная, но зато густая. Я подумал тогда: как же ему повезло с такой-то бородищей. У меня тоже есть усы и борода, но растут они плохо, практической пользы — ноль. Я подравниваю их время от времени маникюрными ножницами, но зеркала у меня нет, поэтому трудно сказать, как оно там получается.