— Благодарю за заботу.

Шляхтин сел на стул. Поначалу откинулся на спинку и положил ногу на ногу, но, увидев укоризненный взгляд пристава, выпрямился и устремил взгляд на свои руки, которые положил на колени.

— Вы давно приехали в Петербург?

Иван Дмитриевич пристально смотрел на Шляхтина. Тот поднял на него удивленные глаза.

— Два года и один месяц прошло, — сухо ответил допрашиваемый.

Он ясно помнил тот день, когда сделал шаг из роскошного желтого вагона на дебаркадер Николаевского вокзала. Перед ним раскинулась столица империи, обещавшая молодому человеку блестящие перспективы.

— А до приезда?

— У моего батюшки большое имение в Александровском уезде Екатеринославской губернии.

— Чем намерены были заняться по приезде?

— Было желание поступить в университет. Но науки мне даются с немалым трудом, потому я решил не тратить время попусту, а заняться коммерцией. Но, увы! — и на этой ниве не достиг успехов.

— Ваше нынешнее занятие?

— Не выбрал по душе, пока в поисках.

— Где вы проживали первые месяцы?

— У сестры.

— А после?

— Снял квартиру неподалеку, на соседней улице.

— Кто ее оплачивает?

— Батюшка, — удивился Порфирий, принимая, судя по всему, отцовскую заботу как нечто само собой разумеющееся.

— Вы навещали после переезда семью сестры?

— Да. Ежедневно у них обедал.

— Когда у вас появился револьвер?

— Однажды недалеко от дома сестры я стал жертвой нападения. Меня не только ограбили, но и сильно ударили по голове. Я несколько дней провел в постели. После этого происшествия я попросил Алексея Ивановича…

— Господина Рыжова? — переспросил Иван Дмитриевич.

— Да, я попросил его помочь приобрести револьвер и с тех пор всегда носил с собой оружие.

Путилин перешел к главному:

— Вы ссорились с сестрой или ее мужем?

— К сожалению, да, в последнее время.

— С чем связаны ваши размолвки?

Порфирий облизал пересохшие губы.

— В доме проживала в качестве воспитанницы девица Елизавета Дмитриева, которая была поручена своими родителями заботам моей сестры. Она и стала причиной ссоры.

— В чем же причина заключалась? Простите, Порфирий Степанович, но я спрашиваю не ради праздного любопытства.

— Мы состояли в любовной связи, — сказал молодой человек безразличным тоном, отведя глаза в сторону. — Три месяца.

— И что же дальше?

— Как это ни прискорбно вспоминать, но недели две назад она попросила паспорт у Марии Степановны с намерением уехать к родному брату в Гродно. Между ними возникла ссора, поскольку сестра не намеревалась ее отпускать. Сестра объяснила, что в ответе за свою воспитанницу и может выдать ей паспорт только с разрешения ее родителей. Но Елизавета, госпожа Дмитриева, не хотела ждать и в приступе раздражения призналась в нашей связи. Вы же понимаете, какова была реакция сестры. Девица, порученная ей, соблазнена братом воспитательницы. Это скандал. Тем более что женщины по-разному понимают общепринятую мораль. После этого происшествия Лиза переехала ко мне.

— Извините, а сколько лет госпоже Дмитриевой?

— Почти семнадцать.

— Продолжайте.

— В тот же день между мной и сестрой произошло объяснение, при котором присутствовал и Алексей Иванович. Это было неприятно. На повышенных тонах пытались потребовать, чтобы я сочетался узами брака с Лизой, но в мои планы такой поворот дела не входил. — В голосе Шляхгина звучало негодование. — Вы же понимаете, господа, что я слишком молод для брака, мне только двадцать лет. После этого я перестал бывать у сестры. Меня оскорбляли их непрестанные разговоры на эту тему.

— Алексей Иванович тоже настаивал на женитьбе?

— Нет, нет, — замахал руками молодой человек. — Господин Рыжов хоть и потворствовал желаниям моей сестры, но сам был не прочь завести роман на стороне, именно поэтому охотно разъезжал по делам. Он служил в юридической комиссии Царства Польского. Ему довольно часто приходилось посещать Варшаву, где он отдавался запретным удовольствиям. Ведь в Петербурге он был тише воды и ниже травы, во всем соглашался с Марией.

— Почему же госпожа Дмитриева переехала к вам?

— Это было обоюдное желание. Мы были охвачены всепоглощающей страстью.

— Я понимаю.

Путилин побарабанил пальцами по столу и выжидающе посмотрел на молодого человека.

— Завтра я должен ехать домой в Екатеринослав. Я пообещал сестре, что перед отъездом зайду за письмами к батюшке, но мне не хотелось получать очередную порцию нравоучений, поэтому вчера я послал ей письмо.

— Что вы написали?

— Сейчас я понимаю, что допустил невероятную глупость, я не должен был так грубить. Но я был очень раздражен… Я написал, что не имею никакого желания прощаться, тем более везти батюшке ее пасквили, и что вообще не хочу их впредь знать.

— Вы чувствуете свою вину за содеянное?

Шляхтин выпрямился и покраснел.

— Ни в коей мере. Мы живем, слава богу, не в восемнадцатом столетии. Мораль моралью, но времена меняются. Мы с Лизой так решили, выбрали свой путь.

— Извините, господин Шляхтин, — Иван Дмитриевич прошелся по комнате, разминая ноги. — Но с такими мыслями можно дойти и до оправдания любого преступления.

— Господин э-э…

— Путилин.

— Господин Путилин, я не покушаюсь на законы, но мужчина вправе выбирать для себя тот образ жизни, который ему по сердцу.

— Хорошо. Теперь нам надо поехать на квартиру, где про-1 изошло несчастье.

Ивану Дмитриевичу стал неприятен этот самовлюбленный молодой человек, ставший убийцей волею случая. Нет, пожалуй, не волею случая, а вследствие пороков своего воспитания.

У двери в квартиру, располагавшуюся во втором этаже, стоял полицейский. Он вытянулся при виде стольких важных персон и хорошо поставленным голосом доложил об отсутствии происшествий.

— Так зачем тогда мы сюда явились? — иронически сказал Путилин, обращаясь к приставу, и тот метнул злой взгляд в сторону не в меру ретивого подчиненного.

В гостиную, где в кресле у темной шторы сидел убитый, никого не допускали. Ждали товарища прокурора, поскольку прокурор был в отъезде.

Стол, накрытый белой скатертью, пятном выделялся в неровном свете свечей.

— Ссора и последовавшее за ним несчастье произошли здесь, в гостиной, — произнес вполголоса пристав, словно боялся потревожить навечно заснувшего хозяина.

— Прошу вас, — обратился к нему Иван Дмитриевич, — пусть все выйдут на четверть часа. Я хочу осмотреть место убийства, но прежде чем я осмотрюсь, приведите Шляхтина. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Пристав распорядился, а сам отошел в дальний угол, чтобы не быть помехой Путилину.

— Порфирий Степанович, — обратился к задержанному начальник сыскной полиции, — где вы стояли, когда достали револьвер и выстрелили?

Молодой человек подошел к столу и скользнул равнодушным взглядом по неподвижной фигуре статского советника.

— Здесь. Господин Рыжов схватил свою трость и ударил меня ею по плечу. Из той двери, — указал он рукой, — выглянула Катя, кормилица младшего сына Марии. Я попятился к двери и попытался достать оружие, которое так некстати застряло в кармане. Он шел на меня, а я кричал, что буду стрелять. «Не посмеешь», — кричал он в ответ. Тогда я выстрелил, чтобы его напугать. Алексей Иванович продолжал размахивать тростью, и мне показалось, что он собирается меня бить. Я выстрелил второй раз от двери и убежал.

— Значит, вы стреляли два раза?

— Да, два.

— Второй раз вы намеренно стреляли в господина Рыжова?

— Что вы, я просто нажимал на спусковой крючок, притом на бегу, и стрелял наугад. Не мог я в него попасть.

— Как вы тогда объясните, что он мертв?

Порфирий возбужденно замахал руками:

— Это не я, не я! Я не мог попасть в него, не мог. Это не я убил его!

Путилин кивнул приставу, чтобы тот увел Шляхтина, и снова внимательно осмотрел столовую.