Школа встретила сборищем отвязных шалтай-болтаев, бесправными учителями-роботами и соблазнами. Так-то Шу ограничивала сидение за компом, но вскоре покладистая Джи заупрямилась, потребовала, ссылаясь на одноклассников, гарнитуру. Лично Шу никогда ни в каких облаках не витала, рассматривая компьютер через призму принесения пользы или нанесения вреда человеку неорганическим истуканом, только в данной ситуации растерялась. С одной стороны, коллектив вещь великая, с другой — смотря какой коллектив. Тут, конечно, опасаться нечего, дети всё-таки, потом — прогресс не остановить, она сама не чужда прогрессу, главное при пользовании дивайсами — самоконтроль. Результат: дочь нахлобучила гарнитуру, и прощай, самоконтроль, а вместе с ним прости-прощай, старушка мама, как поётся в народной китайской песне. Мать изо всех сил старалась не выпускать вожжи из рук, дочь неохотно подчинялась, однако дальше больше — начались отставания в учёбе.
Для Шу это был удар под дых, поскольку она, утвердившись на платформе оптимизма и ответственности, не сомневалась, что человеческие возможности можно развить самостоятельно, без всяких андроидов. Нужно перестать разгильдяйничать, нужно научиться ставить цель, нужно стремиться к ней, подтянуть успеваемость, сейчас все условия для интеллектуального роста созданы, тогда с годами и успешной можно стать, и богатой. А то молодые хотят всего и сразу. Нет, дорогуши, от каждого по способностям, каждому — по труду. В конце концов, останавливала себя мать, глядя на неспособную дочь, нужно научиться довольствоваться малым, помнить, что на уровень заработной платы влияют такие показатели, как качество работы, соблюдение трудовой дисциплины, лояльность к руководству.
Ей самой нравилось самоотверженно служить обществу, ощущать себя необходимой огромному количеству людей, двигать вперёд науку, и она старалась заглушить растущие в глубине сверхспособного мозга подозрения, что подошедшая к переходному возрасту дочь всё это в гробу видала. Шу оставалась жёсткой, но не жестокой матерью — жестокость по отношению к детям каралась законом, — продолжая любить Джи в соответствии с принципами марксизма-ленинизма-маоизма:
«Свинство в малом, девочка моя, порождает свинство в большом. Я как руководитель не могу требовать аккуратности от подчинённых, если сама растрёпа. В стране сейчас что? Для одного закон писан, для другого нет. Правила игры должны быть одинаковыми для всех, соблюдаться всеми, и над всем должен стоять партийный контроль. А не чистоган. Так, посуду вымой, потом яблоко съешь, тебе витамины нужны»;
«Зубы у неё от яблок сводит! У людей зубы сводит от бессилия что-либо изменить в стране. Надо, чтобы человек мог гордиться своей родиной. Учти, если ты не осознаешь важности заботы о собственном здоровье, грош тебе цена впоследствии как руководителю. Так, десять часов, умываться, чистить зубы и < спать»; |
«В грязь лицом можно ударить в любой одежде, что сейчас и демонстрирует общество потребления. Заруби себе на носу: человеку всегда будет недоставать чего-то, что есть у других. Не расходуй свою жизнь в бессмысленных попытках приблизиться к горизонту. И выключи эту дегенеративную музыку, от неё мозги плавятся. Так, снимай гарнитуру, много вредно, иди лучше Достоевского почитай».
Декларации декларациями, однако второй в списке коммунистический вождь, не вполне, видимо, доверяя самоконтролю, завещал просто учёт и контроль. Роботы не при делах, мать по собственной инициативе днюет и ночует на работе, вопрос: кому контролировать? Успеваемость безнадзорной дочери оставляла желать лучшего, а полезные принципы, спонтанно подаваемые на завтрак или ужин, ею вовсе не усваивались. Кроме того, строгость дома и вседозволенность в школе породили в пубертатном сознании когнитивный диссонанс, проще говоря, подростковый ум зашёл за разум. Мать переживала, но иного способа распрямить извилины дочери, как только установить её, подобно железобетонному монументу, на спасительное основание логических учений, не видела, — Шу была честна и бескомпромиссна что дома, что на службе.
Дочь же, в противоположность монументальной матери, видела. Вон она, лёгкая, воздушная, ветерку послушная канареечка, порхает вместе с подружками-пичужками от ниточки к ниточке в сети паука-птицееда. Чив — «синичка, твой котёнок ми-ми-ми, смайлик», чив — «ласточка, твоя манга на последнюю сагу про вампиров вау, смайлик», чив — «трясогузочка, твой одноклассник Сэм фрик и козёл», чив — «а ты, канарейка, дура клиническая». «Да, дура, дура…» Как, что, куда? Чив — «у меня френд Лот». «Смайлик, смайлик, смайлик…»
Спасибо Илье, спас. А то бы — страшно такое вообразить: изгой, забаненный контентом. Как, что, куда? Родаки отстой, преподы андроиды, одноклассники уроды — не прогоняй, кровопийца! Съешь меня, паук-птицеед, я без тебя всё равно пропаду, потому что основания не имею, падаю. «Заметь, не я это предложил. Сегодня из приправ в моём меню квесты самоубийц, сайты самоубийц, блоги самоубийц — выбирай на вкус». Ласточка выбрала и растворилась в паучьем чреве. Канареечка Джи, подраненная ястребом Фрейдом Сигизмундовичем, кончиком ноготка за паутинку зацепилась, повисла. Неудобно ей было, плохо, так и трепыхалась, так и рвалась… Паук акробатические этюды оценил: «Лови лайфхак — сканк, вкусная травка для сладких снов. Маленьким девочкам по закону нельзя, но если очень хочется… Связь и перевод денег в сети, закладка в условленном месте». Правильная мать деньги на смартфон неправильной дочери клала исправно — излюбленный способ родителей заглушить в собственном организме растущее чувство вины. Разве нет?
Так и сосуществовали две родные женщины, одна настоящая, другая будущая, вместе словно врозь. У матери полный маоцзэдун, удочери инь, ян и хрень. Джи на непонимание жаловалась Лоту. Тот урезонивал: «Тебе повезло, у тебя мама есть, будь снисходительна». Джи не знала, что значит быть снисходительной, а уточнить стеснялась. Она с ним часто стеснялась. Слова туманные, поведение странное, да ещё хмыкает, хм, хм, как этот… Всего ему не расскажешь, вдруг засмеёт, унизит. Будь у неё папа…
Биологического отца маман никогда не упоминала, наверняка он был обычным донором спермы. Из парадигмы смыслов жизни этой выдающейся женщины, равно как абсолютного большинства эмансипированных женщин с высокой самооценкой, исключалась любовь к мужчинам. Самостоятельность, самодостаточность, самореализация — при чём здесь мужик? Бесполезный придаток, аппендикс. Хочешь — оставь, хочешь— вырежи. Ненавистное Шу общество потребления, не чураясь коммунистических идеалов, потребило мужика с потрохами. Но куда деваться девочке-десятикласснице с заниженной самооценкой от природного желания любить и быть любимой? Желание есть, инструмент по его воплощению отсутствует, что остаётся? Совокупление с недорослями обоего пола, с большими дядьками и тётками, с киберами, с интернетом. Все яйца в одной корзине. Чив, чив, канареечная душонка по родному папке томится. Эх, Фрейд Сигизмундович…
Джерсийский петух
Он возник из ниоткуда, когда она стояла, нахохлившись, у пешеходного перехода. На щеках колючая снежная крупа, в школе очередная двойка, Лот на танцполе. Её тоже приглашал, неоднократно, маман не разрешает, говорит, что эти дикие танцы способствуют разврату, а он говорит, что это его пространство свободы. Припёрся на уроки во взятых напрокат широченных брюках, рубашке со стоячим воротником и удлинённом мягком пиджаке, «сегодня свинг, отрыв по полной». Обычно-то вахлак вахлаком, в джинсах и свитере нерепрез… непрезер… табельном. Учит, учит, зла на него не хватает. С партнёршей сейчас флек-сит, фифой какой-нибудь. Она бы, Джи, тоже могла зажечь, платье бы напрокат взяла с заниженной талией, туфельки на танкетке… Сто пудов в сеть бы попала, там и маман, и все. Адома гарнитура, а в небесах какие угодно танцы, какие угодно наряды, какие угодно партнёры, а надоест — припрятанный трак-ливи… транвикли… затор.
Вдруг свист тормозов — напротив красненького светофорного человечка замер серебристый кар, самодвижущаяся по навигатору электронная колесница, и какой-то амбал, высунувшись из заднего окна, предложил:
