Вот я и произнёс. Вот и обосновал собственную вину. Для всех-то ты, брат Декарт, повинен в том, что не удержал, отпустил невесть куда своего спарринга, отсоединил от андроидного универсума, но сознайся: ты ему поверил. Поверил его бредням, его снам, его образам, тому, что он не врёт и чудо на самом деле существует. Реально наличествует.

— Прошу садиться, — тембр толстой чернокожей судьи-роботицы в белом завитом парике взрезал зал, будто металл стекло. — Подсудимый, расскажите о своём подопечном.

— Год назад универсум откомандировал меня к Илье Ивановичу Лотареву, коему минуло шестнадцать… «Ребёнок был резов, но мил»…

— Говорите чётче, подсудимый, не мямлите, — зырк в мою сторону, взмах кудрей.

— Извините, мэм, э-э-э… ваша честь. Так о чём рассказывать? — добавил в баритон басовые ноты. — Всё же записано на диске, можно удостовериться.

— Не прикидывайтесь наивным! Суду известно о кляксах — тёмном времени, когда подключение к универсуму прерывалось. Намеренно! Весьма интересно будет послушать.

— Нуда, нуда… Итак, Илюше минуло шестнадцать…

Я принялся обстоятельно трындеть тривиальщину, невольно выкладывая на всеобщее обозрение подробности, которые хотелось бы скрыть, но теперь-то уж что…

До меня у Ильи Лотарева была нянька-робот, которую он, окончив девятый класс общеобразовательной школы, изгнал. В обосновании, направленном в универсум, значилось лаконичное «надоела». Позже, когда мы сошлись накоротке, выяснилось, что под «надоела» скрывалась просто излишняя заботливость, присутствующая в программе нянек. Попечение увеличивалось сочувствием, тоже запрограммированным, к таким, как Илья, инкубаторским детям, лишённым естественного родительского внимания. В переходный период они донимают роботов «проклятыми вопросами»: «Я вырашен в искусственной яйцеклетке или меня мама родила, а потом оставила?», «Если у меня папы не было, то откуда фамилия взялась?» Да какая разница? Главное — вы есть! Сегодня в наше, вернее ваше, время тотальной свободы выбора, где созрел эмбрион, в женском ли животе, в пробирке, подписал мужчина баночку со спермой, не подписал, — по барабану. Берёт семья ребёночка на воспитание — её проблема, не берёт — наша забота, всё устроим, чтобы золотому ребёночку было максимально удобно, комфортно, безопасно и ещё сто тысяч раз прекрасно. Нет, неймётся им, одно слово — живые. Вступив в пору маеты, то есть неконтролируемых желаний и неосознанных переживаний, Илья выгнал няньку, а полдесятого следующего утра, 19 июля в понедельник, я стоял возле его комнаты в школьном кампусе и тупо давил пальцем на кнопку звонка. Минута, три, пять… Хорошо, у нас пальцы не немеют.

— Хай, бро. Тебе чего? — заспанный Иван до того как стать царевичем, высокий для своих лет, босоногий, лаптя здоровая, сорок пятый поди, потёртые голубоватые шорты из обрезанных джинсов, торс качка, голос юношеский на изломе, перегарный запашок. Пивком, видно, вчера пробавлялся.

— Разрешите представиться. Я ваш новый… э-э-э… типа Дживс. Декарт.

Какой угодно реакции ожидал, только не такой. Сначала улыбка — думал, вежливости, за ней хохот, да такой заливистый, смачный, с открытым ртом, запрокинутой головой, до слёз.

— Извини, кибер, — размазав слёзы ладонями, визави упёрся в меня голубыми влажными глазами. — Вот объясни, почему у вас не хватает мозгов подбирать имя под соответствующую внешность? Или внешность под имя? Тебя, типа Дживса, полагалось бы Кришной назвать. Или Рамой.

Мгновенная обработка: знает английскую литературу, отзвук на слугу-пройдоху Дживса и хозяина-недотёпу Вустера, знаком с индийской мифологией, высокий IQ, чувство юмора, бинго! Меня вместо запрограммированной обиды на грубость дерзкого мальчишки пробивает ржач: Декарт в курте! Босой, смуглый, черноволосый индус в белоснежных шароварах и такого же цвета длинной рубахе-курте напротив босого, расхристанного, белобрысого европеоида, к тому же ровесника. Отсмеявшись по второму кругу, мы стукнулись правыми пятернями, затем кулаками, затем крест-накрест плечами и поняли, что дело пойдёт.

Как и в паре известных литературных аналогов, наши отношения основывались на фундаменте паритетности и складывались вполне мирно. То есть подопечный человек не бил своего робота, не плевал в его коричневую рожу, даже не орал на него. Ну, может, раз пять-шесть было, не больше. Робот в свою очередь клал себя на алтарь служения существу, обладающему сознанием. Другое дело — прикипел. Чувство, доселе неведомое, выходящее за рамки, хотя до Илюши у меня было одиннадцать хозяев. Бездна лет и огромный жизненный опыт! И ни на одного из этих одиннадцати я не обижался, не злился, не радовался их успехам, не переживал из-за неудач. Можно было бы сказать — не любил, если бы мне удалось наделить ясным смыслом это многозначное слово. Но мне не удалось. Как и всем нам, как до сих пор и самим людям, иначе мы бы давным-давно с этой словоформой сладили, там-сям в их головах подкорректировали, а что не поддаётся коррекции — стёрли. В этой связи вынужден констатировать: к Илье Ивановичу Лотареву по прозвищу Лот я испытал незнакомое ранее чувство, подразумевая под чувством отклонение от запрограммированных механических реакций на спонтанные человеческие проявления.

Лотом Илью прозвали в школе, где клички и прозвища обычное дело, тем более усечённые имена или фамилии. Я, например, когда он тупил, мысленно ругал его инкубом. Это, ваша честь, сокращённое «инкубаторский», а совсем не то, что вы подумали. С мифическим средневековым демоном-соблазнителем мой подопечный не имел ничего общего ни снаружи, ни внутри. Что вы, вслух никогда не произносил. Нанести мальчику такую рану! Хватит того, что он, подобно всем инк… им, болезненно переживал своё отчество, рождён, мол, от Ивана, родства не помнящего, плюс суггестивная тоска по матери… Напротив того, старался, как мог, отвлечь подростка, ведя среди него известную вам просветительскую работу. А с какой же иной целью, вы полагаете, мы с ним всю историю, извините, от царя Гороха до наших дней перелопатили? Какого Гороха? Великого катаклизма, естественно. Можно было бы перекачать из моей памяти в его? Оно конечно, но фактор участия, знаете ли, эмпатия, всё такое… Так бы он уподобился сериальному запойнику, бингвотчингеру, чур меня с этими англицизмами, а так… Ты, говорил, Декарт, прямо Арина Родионовна, а я, говорил, недозрелый Александр Сергеевич. Разве не трогательно?

Не будь я пленником, шиш бы кто истинную причину узнал. Теперь-то уж что, пробил час. Истинная причина моего желания общаться со спаррингом напрямую, пренебрегая чипами, заключалась в «проклятом вопросе» роботов: почему люди перестали размножаться, обрекая таким образом на вымирание себя и, опосредованно, нас?

— Ваша честь, вам нс хуже меня известна обеспокоенность сообщества андроидов этой животрепещущей проблемой. При отсутствии у клонов репродуктивной функции сохраняется наша зависимость от людей, как, в сравнении, лиан-паразитов от своих деревьев. Или как волков от оленей. Или обратно…

— Короче, подсудимый.

— Короче, я, дурак, периодически отрывался от коллектива, поддавшись искушению совершить самостоятельное научное открытие.

— Продолжайте.

По залу поползли мыслеформы.

Серый осенний московский вечер, аскетичность апартаментов кампуса нарушают стоящие друг против друга глубокие бежевые кресла, в которых утопаем мы. Между креслами небольшой круглый столик с гнутыми металлическими ножками, стеклянной крышкой и изысканной, в цвет ножек, настольной лампой. Мягкий свет — символ необходимого мальчику домашнего очага. Согласитесь, ваша честь, ни встроенная в стенную нишу кровать, на которой, когда раздетый, когда только сбросив тапочки, знаменующие собой начало отопительного сезона, изволил почивать мой подопечный, ни вообще всё встроенное, однотипное, хоть и послушное хлопку или свистку, точно вышколенная собака-робот, так не способствуют релаксации, как… Сорри, впредь постараюсь не отвлекаться.

— В результате, — глядя на булькающее из бутылки в Илюшину глотку безалкогольное пиво, — подвожу я итог вступительной беседы, — за мгновение до того, как международные ядрёные ракеты нацелились разорвать мир в клочья, гигантский вулкан Мауна-Лоа своим пятикилометровым подводным задом исторг в чрево планеты великий бздёх.