— Только то, что ее жених мертв.

— И она подумала, что ты…

— Да, — перебил он Путилина, — она уверилась в моей виновности. — И он отвернул голову в сторону, упершись взглядом в стену.

— Убийцу ты видел ранее?

— Может быть, но не могу припомнить, лицо его словно в тумане.

Иван Дмитриевич видел, что студент устал. Болезненная бледность брала верх, ввалившиеся щеки придавали облик не молодого, должного иметь отменное здоровье юноши, а быстро состарившегося человека, получившего жестокие удары судьбы.

— Выздоравливай, вечером к тебе придет чиновник для снятия показаний.

— Вы найдете того человека?

— Обязательно.

Иван Иванович и Жуков явились в отделение. И были крайне удивлены, когда дежурный чиновник передал слова Путилина: если проверяемые Ильины не имеют к разыскиваемому никакого отношения, то поисками студента заниматься не стоит. Слова озадачили и не внесли никакой ясности в головы сыскных агентов.

Они только переглянулись, пожали плечами и отправились откушать горячего чаю после прогулки на морозе.

— У вас тоже Ильины не те, — начал разговор Миша, отпивая из стакана обжигающий чай.

— Я этого и ожидал, — отмахнулся Иван Иванович, не имея желания разговаривать о напрасно потерянном времени. — Ты лучше расскажи о своем вояже.

— Какой вояж? — Жуков горестно улыбнулся. — У меня перед глазами стоит дорога, по пояс заваленная снегом, и белые деревья по сторонам от нее, и еще мороз, продирающий до костей, словно на тебе надет не теплый тулуп, а простая дерюжка.

— О холоде понятно, — Иван Иванович хитро улыбался. — Как убийца-то сознался?

— Я сам не понимаю, но думаю, замучила его проснувшаяся совесть. Ведь никому не выскажешь о том, что сотворил. Чем больше он думал о своем злодеянии, тем больше перед ним представал убитый во всей красе. Ведь недаром в последнее время Петров топил себя в чарке, чтоб хоть как-то позабыть о совершенном.

— Такое недоступно моему пониманию. — Надворный советник наклонился вперед, поставив стакан на стол. — Помнишь Зинаиду, дай бог памяти, ой господи. Да и не важна фамилия. Ну та, которая убила утюгом односельчанку, ее хозяйку, и двухлетнего ребенка только из-за мысли, что та живет лучше, и забрала из кошелька три рубля. Подумаешь и дивишься невероятному: стоимость загубленной жизни — рубль штука, словно при покупке на рынке. Не могу привыкнуть к человеческой подлости. Сколько служу, столько и не могу привыкнуть. Каждый раз чувствую при таких диких преступлениях, словно у тебя самого жизнь отняли.

— Ну и слава Богу, — прошептал Жуков, обхватив ладонями стакан и ощущая приятное тепло.

— Что ты сказал? — повернул лицо в сторону Михаила надворный советник.

— А, нет, — не сразу отвлекся от мыслей младший помощник Ивана Дмитриевича, — я так. — Потом добавил: — О деле, которое в дознании.

— Что в нем не так?

— Не знаю. Если Ильин, или Анисимов, или еще кто-либо замешаны в это дело, то я не вижу роли студента. Ну да, бумажник, найденный в квартире, его слежка за убитым. Все так, но последнее можно объяснить избытком чувств к молодой девушке, вот он и возомнил себе, что может отвратить Залесскую. Так, кажется, ее фамилия?

— Да, — кивнул Иван Иванович, краем уха прислушиваясь к Михаилу.

— Так вот, чувства давили юношу, поведение можно объяснить состоянием ревности. А бумажник? Навести нас на ложный след.

— Если бы убийца знал наверняка, что мы попадем в квартиру Микушина раньше, чем студент, тогда возможно. Но не получается.

— Нет, если убийца Микушин, то зачем держать такую улику против себя, не проще ли забрать содержимое и выбросить от греха подальше? Тогда как он смог заполучить трость?

— Здесь просто, — отвечал надворный советник, но создавалось впечатление, что он не слушает Михаила, а отвечает на вопросы для продолжения разговора. — Шел наш Сергей Иванович в прекрасном расположении духа после проведенного вечера с приятелем за чашей, как говорится, вина, а здесь незнакомец выхватывает трость и…

— Тогда, — не выдержал Жуков и перебил, — он должен знать о секрете, заключенном в трость, иначе неожиданный позыв к убийству соперника становится абсурдом.

— Наверное, ты прав.

— В противном случае получается, что бумажник взял сам Микушин, но, однако же, к лишению жизни противного ему господина не причастен. Как это может быть?

— Не все поступки подвержены объяснению, — горестно добавил Соловьев, — к великому сожалению, не все, иначе все преступники были бы пойманы.

Штабс-капитан Орлов шагал по убранному от снега тротуару, тихо попискивавшему под тяжелыми армейскими сапогами. Взгляд был устремлен под ноги на деревянные шестигранники, скрепленные металлическими скобами. Дворники поработали, очистили на совесть, даже успели бросить на плитки песка, уже потемневшего и потерявшего свою желтизну.

«Анисимов Петр Глебович, — билось в голове, — кто ж ты таков, Петр, сын Глебов? Кто? Преступник или вполне заслуживающий уважения верноподданный Государя нашего?»

Анисимов являлся владельцем дома, купленного шесть лет тому на 3-й линии Васильевского острова.

Василий Михайлович решил пройтись пешком, благо было недалеко, но сперва все же решил зайти в участок, чтобы по возможности узнать о господине Анисимове.

Участок находился почти напротив дома Анисимова. Помощника пристава, ротмистра Праведникова, он знал давно. Года три тому он, только поступивший на службу в сыскное отделение, обратился к Константину Михайловичу по одному делу, тот не стал чинить бюрократические препоны штабс-капитану. Тогда был задержан первый в череде многих преступник. С тех пор они придерживались хотя и не приятельских, но вполне дружеских отношений и никогда не отказывали в помощи друг другу.

Одноэтажный дом, который занимал I-й участок Васильевской части, хозяйственное отделение полицейского управления Санкт-Петербурга взяло в наем на двадцать пять лет у купца Соловьева. Здание было добротное, с толстыми стенами и крытой железом крышей, крашенной в синий цвет.

Василий Михайлович прошел к ротмистру Праведникову.

— Константин Михайлович, наше вам.

— Василий Михайлович, — помощник пристава поднялся, — рад видеть тебя в здравии.

— Благодарю, сам-то как?

— Да как, божьими заботами.

— Как семейство? — подмигнул Орлов. — Прибавления не ожидается?

— Бог с тобой, Василий Михайлович, мне четверых хватает, да и тех не каждый день вижу.

— Служба?

— Так точно, служба. А ты как? Все еще жену не выбрал?

— Как и ты, скажу, служба. Вот сейчас, если бы не дела наши скорбные, мы б с тобой и не повидались.

Чаевничать в такое время года — душу отогревать, а не только лишь бренное тело, но когда два чиновника, один из них — по поручениям, второй — младший помощник, сидят со стаканами в руках и в ус не дуют о проведении дальнейшего дознания — это безобразие!

— Что? Уже убийцу изловили? Дел больше нет? Столица от преступников освобождена?

— Иван Дмитриевич, — первым вскочил Михаил, выплеснув по нерасторопности на себя остатки чая.

Надворный советник ждал окончания начальственного возмущения и в силу своих лет в пререкания не вступал, предпочитая переждать грозу, чтобы потом спокойно, без лишнего сотрясания воздуха, доложиться о выполненном задании.

— Жду вас в кабинете, — уже вполне спокойным голосом произнес Путилин и добавил, обращаясь к Жукову: — Чай прихвати.

Через несколько минут от вспышки не осталось и следа. Наверное, скорая еженедельная аудиенция у градоначальника или его помощника вносила некоторую напряженность, невзирая на вполне заслуживающие похвалы результаты.

— Итак, проверенные Ильины оказались не теми, кто нам нужен, — подытожил Иван Дмитриевич слова сыскных агентов, хотя сам знал об этом еще утром, — и на квартире господин Микушин не объявлялся?

— Совершенно верно, Иван Дмитриевич, — вполне спокойным голосом подтвердил надворный советник.