И в самом-то деле, какие такие нравственные постулаты руководят сейчас им, почтенным профессором, или тем развратным юношей, что вон опять мелькнул у подъезда? Похоть, скверные мысли да злое намеренье придержать молоденькую самочку только и исключительно для себя. А на каких основаниях, собственно? Чего там наобещала Нинон толстому юноше, неизвестно, но перед ним самим Нинон виновата только в одном. В одном только нарушении заключенной между ними конвенции, да и оно не доказано пока: провинилась, если пилится сейчас с этим мужиком в открытую, рискуя заразить Пахомия Филатовича какой-нибудь новомодной гнусностью. (Случилось ему лечиться у частника-венеролога, и теперь пуще смерти боялся повторения этих пыток.) Конвенция тоже мне… Спьяну откровенничал с нею, вроде как бы в шутку очерчивая условия их… союза, что ли. Временного брачного контракта? Как у незабвенного Аркадия Райкина: «Вы мне телевизор, я вам пылесос». И Нинон охотно, хихикая, поддержала игру. А какие к ней могут быть теперь санкции? Согнать с квартиры? Но Нинон и так берет академотпуск — следовательно, скорее всего, сама съедет. Конечно, пустив ее бесплатно в гостинку сына, он теряет минимум полтораста баксов ежемесячно. Да вот только кто кому останется должен в конечном счете, это ведь тоже вопрос. В его-то годы! Что значат полтораста баксов в сравнении с тем, что огребли бы с него за месяц профессионалки? И вообще его вариант не худший.

В восьмидесятые ходила по общежитию байка про старичка, втрескавшегося в студентку. Девушка сказала «да» с условием, что тот отдаст ей всю свою пенсию. Так вот и встречались на койке раз в месяц, пока стервочка не получила диплом, и неизвестно, чем трахальщик все это время кормился. В зеленой юности рассмешила его эта история до колик в животе — потому, скорее всего, что самому с голодухи не до баб тогда было. И еще потому, что общежитские, говорят, не обращали внимания на девку: серая мышка этакая. Теперь Пахомий Филатович, напротив, готов восхититься геройством того целеустремленного любовника, да только сам он не герой. И не устроит Нинон сцены. Молчать себе в тряпочку и довольствоваться тем, что ему перепадет, пока не отвалит девочка окончательно, — вот она, единственно правильная линия поведения. А сейчас тихонько поехать домой, чтобы не застала его на позорном подглядывании.

И Пахомий Филатович почти уж и последовал благому намеренью и даже зажигание успел включить, когда, подняв от панели глаза, увидел Нинон, бурно объясняющуюся с толстым молодчиком. А когда тот пустил в ход руки, Пахомий Филатович чуть было не выскочил ей на помощь, однако остался на сиденье. Медленно огляделся. Ментовская тачка? Не имелось ее на стоянке, окрестная местность вообще опустела, а с небес на него уставилась маленькая злая луна. Пахомий Филатович с ужасом почувствовал, что его понесло. Такое случалось, и вся штука была в том, что теперь стало неизвестно, чем закончится для него и без того тягостный, унизительный вечер.

Он поднял глаза. Нинон удалялась, уходила за угол здания. Развратный юноша тяжко ворочался на земле. Пахомий Филатович щелкнул замочком бардачка, положил рядом с собой кусок толстого кабеля, который держал вместо дубинки, проверил, на руках ли перчатки. Так, молодчик поднимается. Первая передача, вторая, на газ. Дверцей его! Тормознул, подкатил к юноше задним ходом и легко, не почувствовав тяжести, втащил тушу на переднее сиденье. Он уже знал, куда поедет.

— За что? Ногой меня по яйцам — за что?

— Молчать!

Но парень все не хотел угомониться, хватал за руль, за руки водителя. Начав суетиться, его громоздкое тело заняло в уютном, не рассчитанном на таких чужаков салоне раздражающе много места, несло от его пропотевшей одежды при каждом движении, и всем тем так достал он Пахомия Филатовича, что получил дубинкой по голове.

Теперь очнулся «женишок» уже на месте — в кустах возле платной автостоянки, на которой Пахомий Филатович вот уже пятнадцать лет держит тачку. Как здорово было пробираться сюда после пикника, слегка навеселе («Ни-ни, я за рулем, кто же вас, черти, повезет?»), не удержавшись на последних уже тостах! Всегда был авантюристом, ничего не скажешь. Полетели бы права пташечкой, наткнись тогда на автоинспектора. В. те веселые годы и эта, пустячная, в сущности, опасность бодрила. Жизнь вообще тогда…

— Где я?

Пахомий Филатович промолчал.

— Ты кто?

— Сегодня я буду спрашивать. За что ты девушку ударил?

— Заработала, сучка. Ой, не надо! Так вы, значит, палаша Тонькин?

Пахомий Филатович скрипнул зубами. Осведомился тихо:

— Что у вас с нею было? Отвечай!

— А тебе, отец, самому не понятно? Что ж нам, за ручки только держаться?

— Бывает по-всякому. Правду говори.

— Если правду, то чего уж там… По мелочам больше. Завтраками в основном кормила.

— А как познакомились?

— По телефону, вот как.

— А этого, с косой, знаешь?

— Вы что ж, — его видели? Знаю. Это придурок, наркоман малахольный.

— Ты его откуда знаешь?

— Откуда, откуда… Работаем вместе, на одной точке.

Пахомий Филатович хотел спросить, где именно они работают, но поленился. Где могут работать такие гопники? Ящики с пивом по ларькам развозят или ватрушки… Однако Нинон-то, Нинон! Никогда бы не подумал. Откуда такая прыть? Или ларчик просто открывался: любопытство это, неуемное молодое любопытство… «По мелочам», говоришь? Прикинув, о каких именно мелочах может идти речь, Пахомий Филатович побагровел. Пора кончать с этим говнюком.

— Ты вот что, парень. Ты к ней — больше не подходи, понял? А то неприятности будут.

— Все меня пугают сегодня, руки ко мне протягивают…

— А я и не пугаю. Сам я и рук марать не стану. Найдется кому, — на всякий случай сбрехнул Пахомий Филатович. — Тебе ехать-то далеко ли? Мне, извини, в другую сторону… Глянь-ка, то не гаишник там под фонарем?

Толстый бритый затылок оказался прямо перед носом Пахомия Филатовича, и он перехватил дубинку поудобнее, совершенно не заботясь о том, чтобы рассчитать силу удара.

Глава 8. Мика

— А тебе, Майкл, все понятно?

— Сколько уж тебя просил, старшой, зови меня Микой! А если полным именем, то лучше уж Михайлой. Виноват ли я, что мамочка моя, как носила меня в животике, балдела от Майкла Джексона?

— При чем тут Майкл Джексон?

— Он тогда концерт давал на стадионе в «Лужниках». Мама чуть с ума не сошла…

— Вот с тобой на Канатчиковой даче можно оказаться, это да… Я спрашивал, — Мика, я спрашивал: понятно ли тебе?

— А какая разница — понятно, непонятно, командор? Разве— только чтобы доставить удовольствие докладчику — как будет на этот раз с сигнализацией?

— Это беру на себя, сказал же… А тебе все понятно, Корзухин?

— Мне не нужно понимать, командир: я ж водила… Мне бы только знать, куда тачку подгонять. И голова гудит…

Мика с веселым сочувствием воззрился на Корзухина. Даже в тусклом свете казенной лампочки рассмотрел, что парню крепко досталось. Нет, эти девки до добра не доведут! Поддержать, что ли, толстяка? И Мика придумал себе, какая может быть рожа у отличника-первоклашки, нацепил ее себе на физиономию и аккуратненько поднял руку.

— Можно?

— Не только можно, но даже и нужно, как говорила одна моя знакомая… Валяй! Ты, кстати, сколько сегодня на грудь принял?

— А вот и не нужно, командир, мое природное жизнелюбие принимать за искусственно вызванную эйфорию! Дыхнуть? Нет так нет… Конечно же, у меня целая куча вопросов. План, разумеется, гениальный, но… Будет ли в деле новенький, этот обдолбанный, но интересный мужчина, как сказала бы одна моя знакомая? И почему его нет сегодня с нами?

Старшой, как отметил Мика, сегодня сама предупредительность. Хоть веревки из него вей. Только зачем нам тут веревка? Повеситься всегда успеем. А вот у старшого очко, понятно, играет. Если мы с Коляном откажемся, сам он на банк не пойдет — такого хоть с каким угодно гениальным планом одному не поднять… Да ладно, я сегодня, сержант, на все согласная. Мне, может, это единственный теперь выход… Это как же надо было на парте ручки складывать? Готово, а теперь — едим глазами начальство!