— Вот, значит, как обстоят дела… Ты голубой?

— Упаси бог! Всего лишь технические сложности, подруга. Я заслуживаю сочувствия от сознательных гражданок, — потому как если и сам виноват, так только отчасти. Контузия в горячей точке… От головных болей на стенку лез. Уколы в госпитале, тяжелые наркотики на гражданке. Потом бросил колоться, ограничиваюсь травкой. Но — увы!

Девочка вздохнула. И Серж мог бы поклясться, что с облегчением. Теплая ее рука взъерошила ему волосы. Как здорово, что они сегодня сухие и пушистые! Впрочем, теперь уж все равно…

— …из-за этого и развелся?

— Да я ж не разводился, говорил уже! И вообще у вас, у соплячья, совершенно детское представление о браке — что люди женятся для траханья.

— Детское?

— Ну, тогда подростковое… Если хочешь знать, да мы с женой целый год постились, друг к дружке вовсе не притрагиваясь. Чтобы наш союз вызрел духовно. И потом: мне неловко тебе об этом рассказывать.

— Чего ж тут может быть неловкого теперь-то?

— Послушай… вот черт, вылетело из головы…

— Нинкой меня дразнят, — произнесла она сквозь зубы и с явной заминкой.

— Послушай, Нина, я ведь и без того в унизительном положении, давай не будем усугублять, а?

— Что вы, мужики, можете знать об унижении?

Серж покраснел.

— Если только я тебя правильно понял, ты говоришь о телесных унижениях. Знаешь, я согласен с теми, кто считает, что с телом человека ничего, его унижающего, произойти не может. А вот духовное унижение, оно действительно загрязняет человека. Есть в «Цветочках святого Франциска Ассизского» глава «Радость совершенная». Читала?

— А если не читала, так уж и не человек?

— Странные обиды. Мало кто это читал. Да и книжка редкая. Я выписал кусочек…

Протянул руку к тесно заставленной самодельной книжной полке и, не глядя, выдернул потрепанную тетрадь. Вместе с ней на одеяло выпал синий томик «Утешения философией» Боэция. Антонина прищурилась и вслух прочитала заглавие.

— Мы такого не проходили…

— Ты сюда послушай. Вот… Ну, короче, бредет этот монах, брат Лев, а он все сказанное Франциском записывает, вместе с ним из Перуджи в Ассизи, а на дворе зима. И, страдая от холода, беседуют они, и святой Франциск объясняет, в чем состоит «совершенная радость». Вот, говорит, если мы придем к воротам монастыря и постучимся, а привратник нас обругает и не отворит нам, мы же терпеливо перенесем эти оскорбления, это и будет «радость совершенная». И если снова примемся мы колотить в ворота и проситься в тепло, то выйдет разозленный привратник и прогонит нас от ворот с ругательствами и пощечинами. «Вот если и тогда мы весело и с добрым чувством любви все перенесем, — говорит Франциск, — запиши, брат Лев, что в этом и будет совершенная радость. Но мы не уйдем, и выскочит к нам брат-привратник с узловатой дубиной, и…»

— Чистый мазохизм, скажу я тебе! И запиши, брат Серж: теперь и в детском садике знают, что символизирует дубина, да еще и узловатая.

Серж хмыкнул, раскрыл уже было рот — и промолчал. Подумал, что если бы раньше, в ее вот щенячьем возрасте приобрел бы эту добродетель — умение промолчать вовремя, глядишь и… Уж лучше бы слиняла поскорее, фрейдистка доморощенная. Далась ей дубина, будто нет других, чистых радостей. Лежать вот так рядом, едва соприкасаясь, читать друг другу любимые стихи и понимать их совершенно одинаково — или притворяться, что понимаешь их точно так же… Что?

— …я бы пришла к тебе не в этой шкуре. Я бы всю общагу перетрясла, нашла бы длинную черную юбку с разрезом и шляпку с вуалью. Шляпку там, наверное, не найдешь — так сама бы сотворила, и явилась бы к тебе, дыша духами и туманами. Но и мой поезд ушел, извини. Я старше теперь не на эти два года (долго рассказывать, Серж), а на добрую сотню лет. Нет, правда, без дураков, встретить бы мне тогда кадра вроде тебя, да я бы глаз не сводила с такого придурка!

Серж прикинул: а не безопаснее ли было бы перевести разговор на героинь Крамского и Блока? И без того несладко, а нечаянная гостья, похоже, вот-вот начнет нагружать его своими бабскими разочарованиями. Тут он устыдился, подумал, что к старости, если доживет, рискует превратиться в совершеннейшего, махрового эгоиста, и спросил небрежно:

— Однако тебе хотелось бы вернуться к тому прежнему, романтическому мироощущению — разве нет?

— Твой Гераклит сказал, что нельзя войти дважды в ту самую реку. Я не про то, что мне теперь нужен мужик, — вот ведь глупость! Да рядом с таким, как ты, в тысячу раз лучше: и мужчина рядом, под бочком, а я ведь считаю тебя мужчиной…

— Благодарю покорно.

— …и человеком себя чувствуешь — потому как не ждешь, что к тебе в любую минуту станут приставать со своими доказательствами любви, желая это свое вонючее доказательство, хочешь ты или не хочешь, в тебя засунуть! С тобой мне хорошо, не в том дело…

— И мне с тобой, — машинально соврал Серж, а про себя добавил: «А было б еще лучше, если бы помолчала».

— Но на чердак я уже не согласна. Ворковать среди кабелей и труб водяного отопления? Ждать каждую секунду, что тебя накроют в кубле наркомана? — Серж молча убрал руку с ее бедра. — Обиделся? А ведь ты наврал мне тут с три короба, дорогой.

— То есть? — протянул он неохотно. Если сползти сейчас с тахты, не будет ли это невежливым намеком, что и гостье пора бы и честь знать? Да и за окнами, ты погляди, стемнело.

— Ты не живешь здесь. Где у тебя родители, где ваша квартира? Признавайся!

— Ну, на Печерске. На Шелковичной.

— Вот-вот, и ты с ними, у мамы под крылышком, куда ж ты от предков денешься, да и прописан у них? Это у вас, городских, обязаловка…

— В этом вопросе ты, мать, в десятку попала. Я тут околачиваюсь, чтобы сохранить свое присутствие…

— Чего?

— Ну, помнишь, в газетах: «Франция, уйдя из Алжира, стремится сохранить в Северной Африке свое военное присутствие»?

— «Военное присутствие»? Да ты таскаешься сюда, чтобы ширнуться, травки покурить, девчонку привести — ведь так?

— Ширнуться! Да я знаешь сколько месяцев уже не колюсь?

— А я слыхала, что бросить невозможно. Так ты у нас герой!

— Тоже мне герой… — Настроение у Сержа испортилось еще больше, хоть и казалось уже, что гаже просто некуда. — Какое же в том геройство, чтобы не колоться? Тоже мне нашли добродетель! «Я не колюсь и по вечерам регулярно чищу зубы»… Чем же тут гордиться? Я вон и к травке почти не прикасаюсь теперь. Да, во всю эту неделю, с тех пор как на свою новую смешную службу устроился… По мне, так это личное дело каждого, колоться или нет…

Что-то изменилось. Потому что бедро ее отвердело под его ладонью, затем вроде как снова расслабилось. И чего такого он сказанул, чем задел?

— Ой!

— Я же предупреждал тебя, мать, что потолок тут низкий… Или забыла?

— Или забыла… Ладно, засиделась я у тебя. Пойду к экзамену готовиться. Не провожай.

— Обижаешь, мать. И, ей-богу, не пойму я — за что?

— А и правда ведь — не за что… Бывай.

Серж остался в своей норе, за дверцей, и видна была ему Нина только снизу по пояс, прежде чем повернула и осторожно начала спускаться лестницей. И не видел он, собственно, а так, угадывал: на площадку свет проникает только из его конуры, а тусклые лампочки сверху и снизу сюда не добивают. Вот каблучки застучали поувереннее, а вот и дверью хлопнуло. Все. Все?

Он вернулся на тахту и втиснулся под стеночку, на место, нагретое нежданной гостьей. Муторно ему стало, и даже во рту горечь такая, что сплюнул бы, было бы куда. Темная волна вздымалась перед ним, и что тут поделаешь? Можно подняться к Оперному, на второе, уже бесплатное действие «Жизели», чтобы музыка вымыла из головы эту дрянь. Или взять ботл — давно ведь уже, слава Богу, универсам прямо в доме, а были бы деньги, нашелся бы и поприятнее способ… Только денег вовсе не имеется. Смешон этот Ромка-взводный, всерьез обещающий озолотить, ибо есть люди, которым безденежье на роду написано. Стоп! А если неспроста эта девка привязалась? Тогда Роману о том знать положено. От Ванды Васильевны можно позвонить, старушка добрая, разрешит. Вот только подслушивать станет. Выползти на угол к таксофонам, попросить у кого карточку или у прохожего трубу на минутку? Единственный выход… И если девице он, Серж, сам по себе и не нужен был вовсе, то не в счет и эта очередная неудача!