— Куда ж ей деться? На месте… Но уже не моя, продана. И она теперь, я так прикидываю, обратилась в пятое, запасное колесо в «мерсе» мистера проповедника. Только и хватило тех денег…

— Ты был тут прописан? — уважительно (или показалось ему?) взглянула девица на Сержа. И добавила деловито: — В таком разе мог не подписывать — и все! Не продала бы…

— Но это же была ее квартира, не моя. То есть, если коротко, родителей жены. И потом — я же не думал, что Нина все, ну все до цента ахнет в свою секту, а я не мог и не могу давать столько бабок на Валечку, сколько на ребенка по правде надо…

— То бишь алиментов?

— Нет, мы ж не развелись: ей религия запрещает. Наоборот, задача такая поставлена: всех родственников привести к ним…

— А тебя не удалось?

— Меня? Потомственного и убежденного безбожника?

— Немодная у тебя ментальность.

— Я этих твоих евангельских христиан знаешь где видел?

— Так уж и моих… Я, если хочешь знать, из нормальной верующей семьи. Мы старообрядцы-беспоповцы, старинной русской веры… Так что ж стоим? Иди, показывай.

Серж набрал код на калитке, и они прошли под аркой огромного, на квартал, серого дома, некогда известного каждому мало-мальски образованному горожанину. Теперь книжный магазин, занимавший когда-то весь первый этаж, был уплотнен, как профессор в своей квартире в 1918 году, целой дюжиной лавок, с переменным успехом торгующих более модными и необходимыми товарами.

— Сюда, сразу за углом…

— Сколько раз проходила мимо — и не думала даже, что окажусь тут в гостях… Ой!

— Увы, блеск и нищета. Домофон в нашем подъезде давненько вырубился, а потом, как видишь, и коробку с кнопками увели. А подъезд уж очень удобный, чтобы приезжему, как отоварится в знаменитом универмаге, малую нужду справить, ты уж извини… Зато и для жильцов место безопасное, даже без домофона. Ты видела — во дворе бойцы вневедомственной охраны в тачке дремлют? А ночью у них над тачкой светится: «Охорона». Какой ворюга посмеет сунуться?

— И правда воняет.

— А ты носик свой заткни. Ну, вот и мои хоромы. Сюда ароматы не доходят, правда ведь?

Она кивнула. Стояли уже на лестничной площадке, где в другом доме быть бы второму этажу, и Серж подчеркнуто театральным, отработанным жестом указывал на квадратную дощатую дверцу, в свое время напоминавшую ему амбарную. Теперь ничего уже не напоминала Сержу эта дверца, но он развлекался, пытаясь взглянуть на свое жилье глазами нежданной гостьи. Пора б ей и про замок…

— Да тут опечатано!

— А как же! Борьба с терроризмом — забыла? После каждого взрыва сызнова клеят.

Аккуратно поднял край бумажки с печатью и росчерком, подсунул под нее ключ. Огромный висячий замок тихо щелкнул, дверца не скрипнула, а Серж повторил свой эффектный жест. Нечаянная подруга втянула головку в плечи, храбро полезла в дыру — и оказалась в длинной нише, по капризу архитектора слева разделенной несколькими бетонными перегородками. Привычно возясь с замком, Серж поджидал ее следующую реплику. Гостья повернулась к нему, выглядела она не испуганной, как полагалось бы, а скорее рассерженной.

— Что за шутки? Заманил меня на пустой чердак!

— Так и задумано — чтобы от входа ничего не видно было. А жилье мое в третьей секции, некоторые удобства — в пятой, в конце. Тоже мне, заманил… — развеселился Серж. — Голову, голову береги. Это здесь… Милости просим! Вот только стоять у меня не совсем удобно. Пол тут покатый, и потолок низковат. Лучше сразу сесть.

— Или лечь? — Она плюхнулась на тахту с отпиленными ножками, мудро поставленную на высшей точке пола.

И тем самым ответила на первый вопрос теста (могла ведь выбрать и пуфик такого же происхождения), и нельзя было бы сказать, чтобы решительность ее или беспечность порадовали хозяина, в свою очередь осторожно присевшего в противоположном высоком углу. Впрочем, тревожиться и комплексовать было рано. Рано? Ноги в колготках телесного цвета, скорее пухлые, чем стройные, заполнили, как ему показалось, все пространство «секции», а чтобы не таращиться на них, оставалось только закрыть глаза вовсе.

— Ой, на что это я уселась?

Серж встрепенулся. На розовой ладони девицы лежала его фенечка. Ему стало на секунду стыдно засаленности своего старого, давно низложенного фетиша, потом представилось красное пятно в форме сердца на ее белой ягодице — белой, конечно же, белой, незагорелой по-весеннему. Дыхание у него пресеклось.

— Что с тобой?

— Да так. Это фенечка, заветная моя фенечка. Этакий знак принадлежности к хиппующим, с черной униформой несовместимый. Почему и снимаю перед дежурством.

— Я уважала бы хиппи, если бы не эта обязательная грязь. И грязная их, свальная… любовь, скажем так. И их потуги рабски! англизировать великий русский язык.

— Что значит — образованная, слова какие знаешь… Вот только хиппарям твое уважение, гёрла, сама можешь догадаться, до какого места! Про них много глупостей писали, особенно в «Вечёрке». А насчет любви, так в системе была действительно свобода — в том смысле, что никого не неволили факаться. В то время как наши высокоморальные современники в грош не ставили изнасиловать собственную жену. А утром потребовать от нее чистую рубаху. — Пардон.

— А твоя жена — тоже из системы?

— Нет, никогда. Да я и сам скорее присистемный. Где уж с моим характером жить беззаботно, порхать по жизни, облизывая чужие тарелки…

— Ничего себе беззаботность! Этого, кстати, я тоже никогда не могла понять. Доедать в кафешках объедки… А у тебя тут чистенько. И пахнет приятно.

— В следующей секции у дворника склад. Сейчас там ящики с лимонами.

— Так дворник в курсе?

— Федька-то? Свой человек.

Про себя Серж добавил с досадой: «И даже слишком освоился, хамло! Завел манеру девок сюда водить». Убирай потом после них, и эта назойливая сладкая вонь дешевых духов, тьфу! Сейчас ему не хотелось и напоминать себе об обстоятельствах, делавших эти непрошеные визиты для него особенно огорчительными. Чем черт не шутит, вдруг получится! И удачно, что после дежурства: телом чист, посетив душ в подвале у дяди Пети…

— И много девушек… ну, побывало на твоей тахте?

— Вопрос сложный. Тахту эту я приволок ночью с «газона»…

— Тахты, они у вас тут что — на газоне вырастают?

— У нас тут так называют площадки перед мусорными баками. А койка уже тогда была здорово засаленной. Пришлось жидкостью для мытья посуды отчищать, а потом одеколоном. Да и сейчас иногда ее Федька-дворник использует для удовлетворения своих мужицких страстей… Так что извините, мадмуазель.

— Извиняю.

— Вот и хорошо. А может, и не хорошо это.

Серж и не глядя рассекал, что теперь она осматривается. Что ж, стыдиться нам нечего.

— Это кто на стенке — дочка твоя?

— Она. Точнее, была такой когда-то.

— А мужик?

— Франциск Ассизский. То есть мне хочется думать, что это портрет Франциска Ассизского.

— Ну даешь! Он ведь совсем другой был.

— Это ты, мать, старинный фильм вспомнила, а в нем Жерар Филипп играл, красавчик. Бабник и, оказывается, от СПИДа помер.

— О, я понимаю, что у тебя такие очаровашки вызывают раздражение! А вот откуда ревность к Франциску Ассиз… к святому Франциску? Если не секрет.

— Какие ж теперь между нами секреты, когда ты возлегаешь на моей тахте и оцениваешь мужскую привлекательность моего святого Франциска! Кстати о секретах. Меня, между прочим, Сержем дразнят. А тебя, мать?

— А меня Ниной.

— Роковое для меня имечко.

— Что так грозно?

— Нет, в самом деле…

— Ну, ты славную кликуху себе выбрал: ведь Сергея модно теперь Серым называть…

— Какой же я Серый? Пегий скорее…

— Мужчину проседь скорее украшает. Послушай, теперь, когда формальности соблюдены, не перебраться ли и тебе на тахту? Тут ты сможешь уставиться в потолок, и мои коленки перестанут тебя смущать. И не называй, пожалуйста, меня больше матерью. Помнишь, у Маяковского сучка обижается: «Я честная девушка и мать»? Я тоже честная девушка, но отнюдь еще не мать и позабочусь, чтобы ты из меня матери не сделал.