— Я слышала, о чем ты говорила со своим Слепаковым, — выговаривала ей жестким тоном Илляшевская. — Там микрофон. Я должна знать обо всем происходящем в этом здании. Из того маразма, который вы там несли и до которого мне нет дела, я уяснила одно важное сведение, касающееся нашей работы. Как Слепаков узнал адрес поселка и наш пароль? Из-за твоей халатности. Из-за несоблюдения данных тобой обязательств.

— Простите меня, Марина Петровна, я сама не знаю, как это случилось. Почему-то забыла уничтожить карточку.

— Что значит, ты сама не знаешь! А если бы карточка попала в руки… Словом, куда она не должна попасть ни в коем случае, кто бы тогда отвечал?

— Я представить себе не могла, что муж… что Слепаков будет обыскивать весь дом. Не представляю, с чего ему вздумалось перевернуть мусор, какие-то старые бумажки… — плаксиво оправдывалась музыкантша. — Я буду крайне осторожна. Клянусь вам, Марина Петровна, ничего подобного больше не повторится.

— Распустеха несчастная! Тебе следовало бы вколоть шприц с такой дозой, чтобы ты валялась сутки и зеленью блевала, корова… Мне некогда расследовать в подробностях твою глупость, хотя ты знаешь: у нас нарушения дисциплины наказываются без пощады. Я первый и последний раз делаю послабление, но проучить тебя считаю необходимым сейчас же.

— Умоляю вас, умоляю… Это случайность…

— Люба! — позвала, открыв дверь, Илляшевская. — А ты, Зина, облокотись на стол и спусти-ка панталоны свои…

— Нет! Прошу вас, Марина Петровна… Не надо…

Вбежала с готовностью золотистая Люба, сразу поняла происходящее и потащила обвиняемую к столу. Директриса открыла какой-то особый шкафчик, достала из него украшенный инкрустацией элегантный хлыст. Люба тем временем повалила Зинаиду Гавриловну животом на стол, задрала ей на спину плиссированную юбку.

Илляшевская, хищно усмехаясь, сказала:

— Получай заработанное, — и сильно ударила свою музыкантшу поперек пышного зада.

— А-ай! — закричала Зинаида Гавриловна. — Мне больно! Мне стыдно, я не девчонка…

— Ничего, мы с тобой ровесницы, — возразила красивая брюнетка в камзоле и с явным удовольствием принялась работать хлыстом. Люба, судя по выражению ее лица, также пришла в отличное настроение. И Зинаиду Гавриловну высекли, несмотря на ее мольбы и рыдания. После чего директриса убрала хлыст в шкафчик, кивнула Любе «свободна», деловито прошлась по кабинету.

— Теперь приведи себя в порядок. Прекрати скулеж, приготовься к представлению.

Выждав, пока наказанная остановит свои всхлипы и стенания, Илляшевская подала ей бумажку с карандашом.

— Напиши здесь адрес и фамилию твоего любовника.

— Какого любовника? — У Зинаиды Гавриловны было страдальческое и томное выражение лица. — Я что-то не понимаю…

— О котором ты так долго талдычила со Слепаковым. Напоминаю: я слышала через микрофон весь ваш разговор. Пиши — и без фокусов.

Когда Зинаида Гавриловна удалилась, прихрамывая и хлюпая носом, Илляшевская взяла бумажку с интересующими ее сведениями. Вышла в мраморный вестибюль. Золотистая Люба вскочила при ее появлении.

— После конца представления я еду с двумя девушками к Беклемишевой. Так она хочет. Распалилась, старая волчица. Примерно в десять утра позвонишь по «02». Скажешь: по этому адресу (ткнула в бумажку) ночью совершено убийство гражданина Хлупина. Убийца Слепаков проживает этажом выше. Позвонишь с мобильника, разумеется.

Раннее утро промозгло брезжило над дачным поселком, где в клубе «Золотая лилия» окончилось представление своеобразного варьете. Сыпал мелкий снег вперемешку с дождем. Кислый туман распространился во многих местах Московской области, частично и в Москве, по ее северо-западному району. Пошли первые автобусы и трамваи. К большим магазинам с хозяйственного подъезда причаливали громадные трейлеры и «газели». Появились немногочисленные прохожие. Замелькали автомобили. Погасли подвижные цветные электрорекламы, но продолжали светить красноватым мерцанием фонари вдоль бульваров и улиц. И от этого холодного тумана, от мелкого снега и дождя, из-за того, что проезжающие машины не выключали фары, было особенно неуютно, тоскливо и мерзостно на душе у некоторых прохожих. Тем более у тех, кто был озабочен обязательным первым приемом спиртного или же первой дозой.

В углу двора, близко от дома, в котором жили Слепаковы, стояли мусорные контейнеры с закрытыми крышками, уже освобожденные от груд всевозможных несъедобных или полусъедобных отходов. Шныряли крысы, воровато прокрадывались бездомные кошки. Мокрые голуби и сердитые взъерошенные вороны искали чем поживиться из рассыпанного на асфальте.

Рядом с контейнерами медленно ходила в толстом пальто на вате, в теплой шерстяной шали и валенках с галошами дежурная по подъезду Тоня, официально Антонина Игнатьевна Кулькова, консьержка. Оплывшее лицо консьержки, проваленный рот, желтоватые глаза с отечными мешками и деловитые морщины на лбу выражали несомненную целеустремленность. Она наклонялась, заглядывала за контейнеры, смотрела продолжительно вдоль двора и явно что-то искала.

— Я те задам, паскудник, опять спрятался… — бормотала старуха, пыхтя и утирая нос краем шали. — Дождешься ты у меня, подлец, дождешься, проклятый… Я тебя в чулан посажу и жрать ничего не дам. Узнаешь тогда веселую жисть… У-у, бессовестный котяра, вот я те устрою… — Ей послышалось близко знакомое мяуканье, фырканье и шипение. Консьержка поспешила к тому месту, где должен был прятаться ее любимый кот, и опешила…

Упершись плечом в угол кирпичной будки с зигзагообразным знаком электроразряда на железной двери, стоял Слепаков.

Слепаков словно ждал чего-то. Землистое, исхудавшее лицо, распухший рот с запекшейся кровью, на правой скуле большая сочащаяся ссадина, на левой синяк. Кепку он низко надвинул и смотрел на Тоню тяжелым, пытливым и явно больным взглядом. Тоня сделала шаг назад и произнесла:

— О-осподи! Откуда это вы, гражданин Слепаков?

— Оттуда, куда ты посылала мою жену, — хриплым и злобным голосом ответил Слепаков. — Из Барыбина, из Липовой аллеи с «Золотой лилией»… Из притона, где продается лесбийская любовь, стерва…

— Хи, шутник вы, Всеволод Васильич, — хитро засмеялась эта поддельная дежурная по подъезду, эта непостижимая ведьма Тоня Кулькова. — Шутник вы оглашенный, гражданин Слепаков. Какие притоны, какая латвийская любовь! Никакой такой не знаю, ни латвийской, ни эстонской. Это что за напрасная клевета на меня такая…

— Думаешь, я не разгадал, для чего тебе понадобилась моя жена? Для чего ты все это завертела: под Хлупина Зину, он на меня молдавского вора… Думаешь, не знаю, что ты в доле со съемщиками на моем этаже, бандитами, торговцами «дурью», с этим помощником твоим ночным, душманом… Через него и профессоршу Иванцову, и сына ее затянуть хочешь… А Зина чтобы наркоту в инструменте своем в эту «Лилию» доставляла.

— Ей-боже, с ума ты съехал, гражданин Слепаков. Лечить тебя надо, да поскорей. А коли ты такой вумный и все как есть разгадал, что же ты в милицию не идешь, а? Боишься? Почему? Потому что сам ты преступник и жена твоя музыканьщица тоже… А я-то вовсе ни при чем.

Тут засмеялся Слепаков, и смех его страшный, утробный и тихий остановил оправдательные доводы консьержки.

— Я в милицию не пойду. Я тебя прямо здесь сейчас уничтожу, — объявил Слепаков, скрежеща зубами из-за переполнения сердца отчаянием и нестерпимой ненавистью не только к этой старухе, но и ко всей перевернувшейся, изгаженной своей жизни. Мысли уже не просто кружились в голове Слепакова (кружилась и сама голова), метель какая-то жуткая, зеленая с черным, завихрилась в голове. Он увидел, как консьержка внезапно присела, раскорячилась (так же делал перед нападением на него бандит Джорже Ботяну), полы ее пальто вздулись бесовски. Сама она зарычала, безобразно распялив мерзкий рот с остатками желтых кривых зубов, выкатила бесцветные, но засветившиеся изнутри глаза хищно и злобно и без всякого усилия, легко взлетела на закрытый контейнер, а жирные ее пальцы угрожающе, как когти, на него выставились… Рядом со старухой оказался ее черный кот с поднятым трубой хвостом, с горящими желтыми глазами. Кот заурчал гнусно и свирепо.