— Выстрелы, — поежившись, пробормотал водитель. — Как в телевизоре.

Это был худенький, небольшого роста человек в черном пальто и вязаной шапочке, туго натянутой на голову. При редком свете встречных машин заметны были большие очки и суховатый профиль. К Барыбину стали прибавлять скорость. Затем поехали как значилось в карточке, найденной Слепаковым. Дачный поселок назывался не то Липовая, не то Подлипецкая, что-то похожее.

— Унтер ден Линден, — усмехнулся водитель.

— Что это? — не понял Слепаков.

— Главная улица в Берлине. Переводится: «Под липами». Потом Бранденбургские ворота и Рейхстаг.

— Ты была в Берлине? — спросил Всеволод Васильевич, и стало вполне понятно, что за рулем сидела женщина.

— Давно. По туристической путевке от нашей организации.

Поселок окружала изгородь в русском стиле, с теремками по углам и башнями-луковками. Ворота главного въезда оказались настежь распахнутыми. Около стоял большой широкий мужик в старой дубленке, в шапке с ушами — махал рукой, останавливал. Подошел медленно, как дорожный милиционер.

— Кто такие? — спросил он, когда Слепаков опустил стекло. — Не пропускаем посторонних. Ночь. Куда прёте?

— Нам нужна… Мы к Любе… — вспомнил Слепаков указанное в карточке.

— Все равно нельзя. Кого надо, всех пропустил. — Широкий в дубленке смотрел не на Слепакова, а почему-то в сторону и говорил крайне мрачно.

— Ночь, — повторил он. — Не обязан я.

— Понятно. — Всеволод Васильевич полез во внутренний карман, наткнулся ладонью на стамеску, испугался. Но затем выудил из пиджака сотню и отдал.

— Прямо поедете до конца, — оживился сторож. — Потом налево опять до конца. Кирпичная стена, дом двухэтажный. Там охрана. Вообще-то мужчин не пускают…

— Как так! — удивился Слепаков. — Почему?

— А ну их к растакой-то матери, — еще сильнее обозлился получивший сотню. — Не знаю ничего. Сами разбирайтесь.

Потянуло ветром, холодом, сыростью. Гнусно и печально было на душе у Слепакова.

— Едем, — сказал он. — Там будет видно.

— Ох, Сева, Сева… — вздохнула женщина, трогая с места. — А Дмитрий пришел из армии. Здоров, слава Богу. Тебе неинтересно?

— Ну, почему же… Где служил?

— В специальных войсках. Старший сержант.

— Молодец, одобряю.

Они подъехали к кирпичной стене с подобием бронированного щита вместо ворот. Посигналили. Микрофон откуда-то сверху спросил металлическим голосом робота: «Кто приглашал?»

— Скажи, Илляшевская, — шепнул Слепаков спутнице.

— Илляшевская, — громко повторила женщина за рулем. Что-то звякнуло, заскулило, и бронированный щит, расколовшись на две половины, убрался в стороны. «Жигули» проехали и остановились перед мощенной светлыми плитками небольшой площадью, на которой аккуратно стояли рядком сверкающие при косых лучах граненого фонаря новые иномарки очень престижных фирм.

— Мне оставаться? — Женщина сняла очки и посмотрела с сомнением, с каким-то маленьким страхом не за себя.

— Пожалуй, пошли вместе. Тут что-то мужчин не любят.

Слепаков и его спутница подошли к высокому, декоративному крыльцу кирпичного дома, не похожего на дачу или коттедж, а напоминающего скорее крепость с узкими, зарешеченными окнами-бойницами. Тотчас возник страж в черной коже и черном шлеме-полумаске. Перчатки с раструбом, как у д'Артаньяна. У пояса пристегнуто что-то похожее на пистолет-автомат, только меньших размеров. Страж протянул руку в перчатке жестом запрета.

— Я к Илляшевской, — произнес неуверенно Слепаков; он не знал, кто эта Илляшевская и что вообще следовало бы добавить к этой фамилии.

— Здесь филиал феминистского клуба «Золотая лилия». Мужчинам вход воспрещен, — сердито сказал страж прокуренным голосом тринадцатилетнего подростка.

«Неужто баба?» — подумал Всеволод Васильевич и беспомощно кашлянул.

— Нам нужно срочно увидеть старшую в этом… учреждении, — неожиданно твердо заговорила спутница Слепакова. — Здесь работает жена этого человека. У них в настоящее время возникли серьезные неприятности. Все должно быть выяснено возможно быстрее.

— Жена? — презрительно переспросил страж в черной коже. — А вы кто такая?

— Мы сотрудники… бывшие… — промямлил Слепаков. — Сказали же, моя жена играет здесь в оркестре.

— На чем? Не знаете, на чем играет ваша жена? Ну, фрукт!

— Слушай, дочка, — приходя в отчаянье, взмолился Всеволод Васильевич, — нужно срочно сказать жене. Беда у нас. Ну, войди в положение, хоть ты и… феними…

— Я не феминистка, я частный охранник. Фамилия?

— Моя?

— Вашей жены.

— Слепакова Зинаида Гавриловна.

— Знаю ее. Синтезатор.

— Кто? — не понял Слепаков.

— Играет она на синтезаторе, — вмешалась водитель «Жигулей». — Такой современный инструмент.

Охранник, или (как стало ясно) женщина, переодетая охранником, подошла к стене, открыла какую-то коробочку и нажала кнопку. Через минуту возник уверенный женский голос.

— Это Инга, Марина Петровна, — стал докладывать страж в перчатках с раструбом. — Просятся двое к вам.

— Дамы?

— Одна полустарушка и один пожилой… старик. По виду безобидные.

— Не журналисты? — голос из стены.

— Говорят: нет. И не похожи. Скромные. Пустить?

— Ну, не знаю. Может быть.

— Обыскать?

— Лих с ними, рискнем, — усмехнулся голос. — Пусть войдут.

— Слушаю, Марина Петровна. Идите, — сказал подобревший охранник. — Дверь открывается автоматически.

Слепаков и женщина вошли в вестибюль, облицованный желтоватым мрамором. За столиком золоченого дерева сидела женщина. Волосы ее были, соответственно названию фирмы, окрашены в золотисто-белокурый цвет, и золотистая блузка с юбкой также соблюдали общий колер. Откуда-то снизу слышались музыка и аплодисменты. Раздавались поощрительные выкрики.

— Мне о вас уже сообщили, — почему-то насмешливо проговорила золотистая женщина.

— Марина Петровна? — осторожно спросила водитель «Жигулей».

— Илляшевская? — уточнил Слепаков, нервничая.

— Совсем нет. Я Люба. Спуститесь по той лесенке. Дальше осторожно, в зале полумрак. Идет представление, за столиками гости. Не побеспокойте их. Скоро закончится первая часть, я отведу вас к шефу.

— Нам к Илляшевской, — напомнил Слепаков, внезапно почувствовав усталость.

— Она и есть шеф.

Слепаков со спутницей проникли в небольшой «камерный» зал. Присели в углу на диванчик, указанный золотистой Любой, которая тут же исчезла. Было жарко. Спутница Слепакова расстегнула пальто и надела свои большие очки. На ярко освещенной сценке, вернее, наклоненной к залу плоской, трапециевидной площадке шел чрезвычайно модный в очень давние времена эстрадный номер — акробатический этюд. Только одно отличие от устаревшего представления замечалось с первого взгляда. Все акробатки, безупречно и атлетически сложенные девушки, были нагие. Музыка доносилась из-за крошечной кулисы. В череде своих «шпагатов», «поддержек» и «пирамид» девушки застывали в таких «критических» позах, что Слепаков, измотанный, потрясенный совершенным преступлением, смущенно крякал, а женщина в больших очках тихонько качала головой.

Зато зал темпераментно взрывался веселым оживлением. За столиками сидели не совсем обычные зрители. В основном, тучные дамы пожилого и среднего возраста. Впрочем, оказалось среди этого холеного мясистого контингента несколько молодых (до тридцати) и к тому же очень костлявых, жилистых, сухопарых. Все были в вечерних шелковых, бархатных, парчовых платьях экстравагантных фасонов, наверно, от самых дорогих кутюрье. Грузные многорядные жемчужные ожерелья, кулоны, диадемы, браслеты и серьги, переливавшиеся острыми искрами драгоценных камней, вещали, конечно, о финансовых возможностях этих женщин, явно ощущавших себя в своей особой среде — как с точки зрения демонстративной роскоши, так и со всех других точек зрения. Небольшие столики между ними ломились от шампанского, хрусталя с грудами фруктов, сладостей и цветов.

Необычность гостей заключалась в эпатирующе размашистых жестах, в капризных выкриках вроде «иди ко мне, моя муфточка, моя курочка…» или «эту беленькую сучку я присмотрела, она моя…». Слепакову казалось, что дамы иногда просто начинали беситься от избытка шампанского и нетрадиционного вожделения.