Наконец Всеволод Васильевич изловчился проникнуть в свою квартиру. Зажег свет в прихожей. Чистота, порядок, уют, мягкое тепло семейного очага. Но это химера, бутафория, подлог. На самом деле здесь живут двое чужих людей, жена обманывает мужа, существует вне дома в какой-то тайной постыдной роли. Муж, узнав об ее измене, ненавидит и презирает эту женщину, с которой так давно и удобно совместно преодолевал пространство жизни. Думал, так будет и дальше, до скудноватого, но мирного и честного конца. До неизбежного дня разлуки. Однако судьба решила иначе, и он вышел на тропу войны.

«Кири-куку! — весело крикнуло в голове Слепакова. — Чего расселся? Давай действуй!»

Слепаков испугался, он вообще очень боялся этого странного, звонкого и довольно нахального, внутреннего голоса. Иногда это явление объясняла интересная и совсем не невероятная мысль: а не сходит ли он с ума?

Снова прислушался к себе. Вроде ничего, тишина. Никто его больше не понукал. Он сосредоточился и начал действовать. Сначала включил маленький красно-оранжевый ночник, антикварную вещицу: бронзовая подставочка с. основанием из бледного с серыми прожилками полированного оникса и абажур из китайского шелка с бахромой.

Посмотрев на эту старинную поделку (досталась Зинаиде Гавриловне от мамы), Всеволод Васильевич вздохнул. Ночник словно напоминал ту теплую и спокойную атмосферу в доме, которую умела создавать жена. Почему-то чуть не подумал «покойная»… Что с ним? Почему «покойная»? Кто собирается лишить жизни Зинаиду Гавриловну? Уж не он ли сам собирается это сделать из банальной ревности? Ведь он, безупречный служака Всеволод Слепаков, уже стал (пусть невольным) виновником одной смерти. И сейчас собирается стать причиной другого убийства, преднамеренного и подготовленного.

Значит, так: включил ночник, тщательно запахнув портьеры. Из дальнего черного угла, из-под платяного шкафа вытащил коробку, которую получил (вернее, купил) у седоусого специалиста, самодеятельного талантливого изобретателя, на рынке у Киевского вокзала. Раскрыл коробку, достал странный ящик с какими-то кривыми проводками, оголенными на концах и уходящими внутрь, клеммами, ручкой, похожей на включение приемника. Там внутри еще что-то поблескивало. Разглядывая и ощупывая этот небольшой агрегат, Слепаков бормотал:

— Усатый сказал вот так… Ну и… тогда… Автоматическое переключение на присоединенные медные пластины. Иначе… иначе вся сила тока уйдет вниз по прямой, куда-то в подвал. А если… Усатый придумал это реле и… Только при правильном настрое ток накапливается, переводится от естественного прямого удара — в сторону… Ну, приступим».

Слепаков поставил ящик поближе к отопительной батарее, подсоединил оголенные провода к вентилю, зачищенному от масляной краски. Минут десять копался внутри ящика, оглядывая какую-то стрелочку, похожую на компас. Наконец вытер пот со лба, достал из кармана обычный удлинитель, соединил его в нужном месте с ящиком и включил штепсель в обыкновенную розетку над плинтусом. Возник еле слышный, но настойчивый гуд, как будто внутри ящика ожил черный бархатный шмель. Бледный в полусвете красно-оранжевого ночника, Слепаков выждал положенные минуты и повернул круглую ручку включателя.

Раздался негромкий, но резкий треск. Одновременно послышалось на секунду металлическое звяканье внизу, под полом, и короткий крик. Трясясь от ужаса, Слепаков бросился к розетке и вырвал штепсель. «Кири-куку! — услышал он знакомый опознавательный знак. — Укокошил! Теперь мотай удочки, дядя».

Дрожащими руками он отсоединил таинственный ящик от батареи. Положил его в коробку, туда сунул и удлинитель. Погасил ночник. Вышел в прихожую, достал из стенного шкафа инструментарий домашнего пользования. Выбрал крепкую стамеску с хорошо заточенным концом, подумал и зачем-то сунул стамеску во внутренний карман плаща.

Устранил, как ему представлялось, следы своего ночного пребывания в собственной квартире, вытер тряпочкой отпечатки пальцев. Тряпку взял с собой. Забрав коробку с ящиком-убийцей, тихо открыл дверь. Неслышно закрыл ее, будто опытный квартирный вор, и на цыпочках исчез со своего этажа. Лифт вызывать, конечно, не стал, а спустился пешком по лестнице.

На первом этаже выглянул из-за угла, прислушался. Общая тишина. Правда, в какой-то квартире привычно горланил и постреливал телевизор. Где-то долбала ритмическая страсть подростковой Африки, всемирно властвующей в этой жизни. В комнатке консьержки царило беззвучие, шторки за стеклом задернуты. Но почему-то атмосфера в подъезде, как ему казалось, была неприятная; довольно холодно, верхний свет приглушен.

— Нанятый в сторожа азиат либо спит в этой конурке, либо работает у бессовестной Фелии Сергеевны, — сказал себе преступный пенсионер.

Он крадучись выбрался во двор, зашел со стороны квартиры бывшего (теперь уж совсем бывшего) прапорщика Хлупина и глянул вверх, на окно погубленного врага. За окном Хлупина чернел непроглядный мрак. Держа под мышкой коробку с изобретением вислоусого мужика с Киевского рынка, Слепаков дворами, сквериками и детскими площадками пробирался в сторону Москвы-реки.

Ночь установилась сырая, промозглая, полная какого-то беспредельного отчаянья и совсем лишенная звезд. Почти облетевшие купы старых лип, словно таившие опасность внезапного нападения, встречали Слепакова на каждом шагу. А светлые и во тьме березы источали белесоватость подозрений и нервное напряжение. Наконец он был у реки. Вода, черная, слегка двигавшая маленькие волночки под крутоватым берегом, мелкими пятнами неопределенного цвета, отражала очень дальние, совсем обесцвеченные огни. Слепаков медленно отступал от шоссе, там мелькали фары немногочисленных авто. Один раз с треском промчался, будто астронавт в скафандре и шлеме, фанатичный мотоциклист-рокер.

И вот он совсем один — он, Слепаков Всеволод Васильевич, двойной убийца. Никого. Теперь оставалось уничтожить улики. Слепаков взял в обе руки коробку, присел и с выдохом бросил ее как можно дальше от берега. Послышался сильный всплеск. Потом булькнуло, волны заплескались в соседних усохших камышах, и кто-то хрипло произнес совсем рядом, сокрытый ветвистостью большого куста:

— Ясно, следы преступления скрывает. А может, и ребенка живого выбросили, младенца… Это щас запросто. Серый, а Серый, нужно бы в ментуру сообщить…

Пыхнул и замаячил огонек сигареты во рту говорившего.

— Да нет, вряд ли ребенка, — возразил другой, менее отзывчивый на чужие несчастья. — А в ментуру ходить — самому в нее попасть. Там начнут вытягивать: кто, чего? Зачем сами там находились? Ну, мы же ничего не знаем. Утопил ночью кто-то что-то. А что утопил? И точно посодют за сокрытие улик. Давай бутылку, а то мне не останется.

Не надо говорить о том, что Слепаков через минуту был уже (учитывая его возраст) далеко от неожиданного диспута впотьмах. Приседая, прячась за деревьями, он петлял как вспугнутый зверь. Но путь его был устремлен в определенном направлении. Стараясь обходить световые пятна фонарей, он приблизился к месту, где у моста скромно стояли темненькие «Жигули». За рулем кто-то сидел. Слепаков перевел дух, направился к машине, дернул дверную ручку и, сунув голову внутрь, сказал:

— Спасибо. Я другого от тебя и не ждал.

— Пожалуйста. Куда поедем? — негромко спросил сидевший за рулем.

— По Каширскому шоссе до Барыбино, а там увидим.

— Не близко. И уже час ночи. Ну, садись.

Оглянувшись еще раз и тем следуя своей вновь приобретенной привычке, Слепаков повалился на сиденье рядом с водителем.

— От тебя пахнет спиртным. Ты что, пил?

— И пил в ресторане, и еще разные вещи делал, совершенно жуткие. Я тебе все расскажу позднее.

— Ты очень изменился. Прямо не похож на себя, — сказали ему, и машина медленно тронулась.

Ехали неспешно, не очень уверенно, подчеркнуто правильно, чтобы не привлекать ничьего внимания, особенно представителей милицейского ведомства. Ближе к Каширскому шоссе увидели гонку нескольких лимузинов, мчавшихся один за другим с невероятной маневренностью и скоростью, будто каскадеры на съемках криминального фильма. Через несколько секунд это ночное ралли исчезло, стали слышны хлопки.