К чести своей должен сказать, что, невзирая на все оные реприманды, остался я неколебим и искушению диавольскому не поддался. Но уж от возлияний совместных по поводу предстоящей разлуки с товарищами моими (ибо не можно же, с супругою живя, все-то ночи вне дома проводить) уклониться никакого способу мне не представилось. И так-то усердно и сам хозяин, и гости его меня потчевали, что в скором времени упился я, что называется, до положения риз.

Плохо помню, как уж ночью усадили меня Иван да Петр Олсуфьевы в свою коляску и, до самой квартиры довезя, под руки, с трудом ногами передвигающего, в оную завели.

С грехом пополам добравшись до лакейской, дабы растолкать слуг, пытался я кого-либо из людишек своих отыскать. Но сколько ни тыкался в кромешной тьме по углам, сколько ни звал их, вопя уж благим матом, никого живого ни найти, ни добудиться не сумел. Тогда, не зная, где добыть огня и не имея и сил добраться до комнат своих, вознамерился я лечь тут же в лакейской, на диванчике, но и в этом постигла меня неудача, ибо все я натыкался на какие-то сундуки и шкафы, ничего же мягкого и похожего на постель обнаружить не мог. Делать нечего, и, помянув недобрым словом чрезмерное княжеское хлебосольство, стащил я с себя сапоги и порты, постелил на пол кафтан свой и, прилегши на него, тут же и заснул, словно в яму какую провалился.

Первоначально спал я без всяких сновидений, словно чурбан бесчувственный, однако через какое-то время стало мне грезиться, будто стою я в некоем большом храме, по великолепию, отделке и множеству изваяний более на языческое капище, нежели на церковь християнскую походящем. Тут-то за все грехи мои стало глодать меня раскаяние, и, придя в умиленное состояние духа, принялся я, проливая слезы и в грудь себя бия, страстно взывать к Творцу о спасении: «Господи и Владыко живота моего, избави мя от духа праздности, уныния и прелюбодеяния всякого, но даруй рабу Твоему дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве! Ибо бездна последняя грехов обыде мя, и яко Иона волию Ти, Владыце: от тления изведи мя!» Сразу за таковой молитвой моей, откуда-то сверху, из расписанного облаками и звездами свода сами собой появились большие серебряные трубы, в коих нельзя было не признать те, что долженствуют о приближении Страшного суда возвещать, и разлился по всей храмине рев столькой силы и громкости, что я тут же и проснулся. А проснувшись и продрав глаза, обнаружил, что наступило уже утро, в дверях же лакейской, заслоняя проем весь, стоит теща моя Акулина Прокофьевна и широко раскрытым ртом издает тот громогласный вопль, что принял я во сне за трубный глас Страшного суда. Из-за тещиной спины выглядывала юная супруга моя, Татьяна Степановна, и непонятный мне ужас плескался в глазах ея.

Весьма озадаченный таковым явлением, попытался приподняться я с полу, где, натурально, так и лежал на собственном кафтане. Увидав мое пробуждение, Акулина Прокофьевна перестала уподобляться инструменту гнева Божьего, но зато разразилась потоком слов бранных, нежнейшими из которых были: прелюбодей, сосуд смердящий, изверг рода человечьего и блудник вавилонский. Добрая же жена моя, напротив, не говоря ни слова, огласила дом плачем и рыданиями.

Совершенно уже сбитый с толку бурными проявлениями чувств обеих дам и никак не возьмя в толк, что же могло их вызвать (уж, наверное, не то, что увидели они меня не вполне одетым и на полу отдыхающим), вскочил я на ноги и хотел броситься к ним. Однако стоило мне сделать первый шаг к двери, как теща, словно в ужасе, выкатила буркалы свои и, схвативши за руку дочь, кинулась вон, точно за нею целая стая чертей поспешала.

Чуть помедлив от изумления, я, поскорее натянув порты и сапоги, последовал за ними, но успел только увидеть, как обе они садятся в стоявший у крыльца экипаж и, разбрызгивая весеннюю грязь, укатывают прочь. Лишь напоследок, выглянув из окошка своего рыдвана, старая карга погрозила мне кулачищем и гаркнула: «Так оставайся же, срамник, со шлюхою своею! Доченьку же мою не видать тебе уж вовек!»

Не зная, что и думать о всей этой кутерьме, побрел я в некоторой прострации обратно в дом и, вернувшись в лакейскую, тотчас узрел и осознал несчастную причину случившегося: кафтан мой валялся на полу комнаты подле самого дивана, коий ночью я столь упорно искал; на самом же диване, в соблазнительной позиции, с едва прикрытыми одеялом ногами и, напротив, стыдливо укутанной какою-то тряпицею головой, возлежала обнаженная дева, являя взорам и белоснежную грудь, и самое лоно свое.

В сознании моем вихрем промелькнули все события ночи прошедшей, и вмиг понял я, что коварные друзья, воспользовавшись опьянением и беспамятством моим, решили потешиться над выказываемой мною дотоле скромностью и целомудрием, привезя на квартиру одну из продажных красоток своих.

Однако фортуна готовила мне еще большее испытание, ибо дотронувшись до оной девицы, ощутил я под рукою лишь смертный хлад и окоченение: на диване лежал труп!

Тут от всего пережитого волнения и давешних возлияний неумеренных случилось со мной нечто вроде обморока: перед очами поплыли какие-то радужные круги, вся комната завертелась подобно ярмарочной карусели, и сознание оставило меня.

Очнулся я от действия холодной воды, которой мне плескали в лицо, и увидал, что лежу уже в своей комнате на застеленной кровати, а надо мною хлопочут денщик Прохор и кучер Иван. Вспомнив тотчас все дотоле случившееся и задрожав от ужаса, вскричал я не своим голосом: «Где труп?!»

— Какой труп, батюшка? — ответствовали слуги мои хором. — Нету никакого трупа!

— Там она, в лакейской лежит, покойница! — вновь закричал я.

— Да и в лакейской никого нету! Померещилось тебе, кормилец! С пьяных глаз померещилось. Вот, возьми-тка, рассольчику испей да и успокойся, — запричитал на это старик Прохор.

Вскочив с кровати и оттолкнув от себя бездельников, бросился я в лакейскую. И что же? В оной и взаправду никакой девки — ни мертвой, ни живой — и помину не было. Не успокоившись на том, обежал я все комнаты, заглянул во все углы, под все лежаки, топчаны и лавки, а затем, выскочив во двор, слазал даже под крыльцо, но все тщетно: покойницы нигде не было! Тут уж я накинулся на слуг своих Ивана да Прохора и стал пытать их, выспрашивая: «Куда тело дели, изверги? Да и не ваша ли это работа? Не сами ли вы, негодяи, бабу в мое отсутствие для утех своих на квартиру привели? Да и не вы ли, душегубцы, до смерти ее уходили, а ноне гдей-то хороните?!»

Услыхав такие слова, оба повалились мне в ноги и, обливаясь слезами, перебивая друг дружку, рассказа-ли-таки как на духу всю правду.

Правда же оказалась столь простецкой и смеху достойной (кабы не вызванные ею печальные последствия), что долго я не мог в оную поверить, покуда не были мне явлены и самые веские доказательства.

Однако расскажу все по порядку.

Как и ноне водится, к торжеству Святыя Пасхи деланы были во всем Петербурге приуготовления великия. Но нигде так сие приметно не было, как во дворце, ибо Государю неотменно хотелось к празднику переехать в новопостроенный дворец Зимний. Посему во весь Великий пост кипели в оном тысячи народа, денно и нощно поспешая все внутренности отделать.

Наконец к Великому четвергу дворец был уж совсем готов к переезду двора, и только большой плац перед оным оставался неочищенным и столь загроможденным, что никто не мог сообразить и додуматься, как успеть освободить его в столь короткое, оставшееся уже до праздника время.

Плац сей, лежавший перед дворцом и Адмиралтейством, простирался в один конец почти до самой Мойки, а от Миллионной — до Исаакиевской церкви. Все его обширное пространство не было еще тогда застроено, как ныне, многими пышными и великолепными зданиями, но загромождено премножеством хибарок, избушек, шалашей, сарайчиков и бараков, в коих жили все те мастеровые, которые строили и отделывали снаружи и внутри новый дворец. Тут же обрабатываемы были и потребные для этого материалы: граниты, мраморы и всякое дерево. Почему и запружено все кругом было разными отходами, горами мусора, щебня, кирпича, бревнами и прочим всяким вздором.