Вот тогда-то, увидев, что никакими силами за оставшиеся дни успеть убрать этот дрязг неможно, Государь и повелел тогдашнему петербургскому ге-нерал-полицмейстеру Корфу объявить жителям через полицию, чтобы всякий, кто только хочет, шел и брал себе безданно, беспошлинно, все, что тут есть.

Вмиг вся столица словно взбеленилась: со всех улиц и изо всех дворов побежали и поехали целые тысячи народа, и всякий хватал и тащил все, что под руку попадалось, спешил отнести или отвезти в дом свой и опять скорее воротиться. И действительно, уже к следующему утру вся та великая площадь была освобождена и очищена.

Я же, своевременно узнав о распоряжении том от генерала моего и памятуя о скором приезде жены, тако же, отправляясь ввечеру к князю, велел своим людям, чтобы они съездили бы ко дворцу и набрали телегу-другую дров, коих для обогрева квартиры моей надобно было, по стоявшей тогда промозглой и холодной погоде, великое множество.

Исполняя это, Иван тем же вечером запряг лошадку и со старым денщиком моим Прохором отправился за дровами.

Съездив раз и набрав полную телегу всяких обрубков, бревнышек и досок, они снова воротились за добавкою. Тут-то и случись, что Прохор, который сызмальства до всякого художества был большой охотник (умел и короба плесть, по дереву резчик был отменный и даже для нашей приходской Церкви образа писывал), углядел под какой-то кучей щепы мраморную статую некоей богини или нимфы италийской. Кумир сей был, видать, при делании поврежден и от постамента отколот, почему и не сподобился украсить кровлю нового дворца, а здесь же, на площади, за ненадобностью брошен.

Углядев эдакую красоту, Прохор сейчас же часть дров из телеги повыбрасывал, а заместо них, не без помощи Ивана, уложил оную статую. Привезя ее на квартиру, они для пущей сохранности, дабы еще больших повреждений не допустить, затащили ее к себе в лакейскую и на кушетку уложили, еще и всяким попавшимся под руку тряпьем прикрыв. Сами же, памятуя о том, что я обыкновенно никогда раньше утра от князя не ворочался, пошли в трактир, попить чайку и от трудов праведных отдохнуть.

Так-то и довелось мне ночь с Великого четверга на Страстную пятницу провести с богинею, а вовсе не с девкою гулящей, как теще моей примерещилось и как я сам попервоначалу думал. Сим же, конечно, объяснялось и то, что я с похмелья холодность мрамора принял за окоченение трупное.

Все бы это было ничего и сошло бы по-хорошему, кабы не довел я себя повечеру продуктами Бахусовыми до оглумления да не притащила бы старая ведьма дочь свою в Петербург на два дня раньше сроку, прежде между нами уговоренного.

Закончив рассказ свой, оба мои верные слуги отвели меня к дровяному сарайчику и, разбросав часть поленьев, предъявили и саму статую, которую с перепугу там сховали, увидав меня без памяти и прознав от соседей о случившемся скандале и поспешном отъезде моего семейства.

Кипя злобою на дурь мужицкую, хотел было я сию статую всю молотком на куски раскрошить, но вовремя спохватился, что тем себе более зла причиню, нежели слугам моим досады, ибо долгонько пришлось бы мне после убеждать молодую супругу, что не с блудницею я ей изменил, но с неживою богинею.

Напротив, поразмыслив хорошенько, догадал я, как все дело поправить и из этой заварухи с честью выйти: приказав Ивану немедля запрячь лошадей, посадил я Прохора в обнимку с богинею его в двуколку и велел скакать вдогонку за дамами моими, а догнав, предъявить им мраморный кумир сей да без утайки поведать, как все дело было.

Уж за заставою, на обратной дороге в Москву, удалось моим верным автомедонтам настичь тещин ландцуг и исполнить все, как было велено. Умная моя Татьяна Степановна сразу все поняла и, несмотря на сопротивление матери своей (которую убедить в очевидном было труднее, нежели заставить поверить нелепицам сущим), понудила ее воротиться назад. Тем дело и кончилось.

Вот и вся приключившаяся со мной на Страстной седмице 1762 года история. Добавлю лишь, что на следующий день после праздника Святыя Пасхи Император подписал мирный договор с Пруссией и, паче того, заключил с любезным его сердцу Фридрихом оборонительный и наступательный союз супротив всех прочих держав.

Я же, добившись в Военной коллегии абшида, с легкой душой покинул службу Государеву и, сделавшись свободным и вольным навсегда человеком, увез жену в родовое свое в Тверскую губернию. Тещу же Акулину Прокофьевну с этих пор я более не видал ни разу, чему и рад бесконечно.

Что же касается статуи, то оная и до сей поры у нас с женою хранится, ибо велел я Прохору приладить к ней постамент и, в поминание рассказанного мною происшествия, установить в саду возле усадьбы нашей Ногино. Между прочим, выяснилось, что ваял ее известный художник французский Ролянд по образцу кумира Венеры, что в Ватикане у первосвященника Римского хранится.

Валентин РАПП

ГАРАНТИРОВАННОЕ СЧАСТЬЕ

повесть

ГЛАВА 1

Майский ветер вырвался на проспект, как прорвавшая плотину река, пытаясь заполонить собой весь простор, каждый закоулок и переулок. Словно всю зиму он хоронился где-то в подвале, набирая силу в четырех стенах, а теперь, получив свободу, решил показать свою удаль. Он напоминал молодого парня, который, сбросив шубу, шел налегке, играя мускулами под туго облегающей рубашкой, так и норовя затеять драку, чтобы размять застоявшиеся мышцы. Ветер срывал афиши с круглобоких тумб, хлопал холстами реклам кинотеатров, поднимал с тротуаров шелуху семечек, обрывки бумаги, сигарет и, закрутив все это маленьким смерчем, бросал в лицо спешившим прохожим. Но люди смело подставляли ему свое лицо, лишь прищуривая глаза от пыли, позволяя ему играть волосами и теребить полы плащей. Девушки кокетливо прижимали юбки к коленям, чтобы озорник не задрал их выше положенного. Но он, хитрец, менял направление и, подкравшись с тыла, задирал подолы, обнажал ягодицы в белых трусиках, заставляя визжать молодых кокеток, после чего они, прижав юбки к бедрам, шли, словно курсанты на параде, держа руки по швам.

У вышедшего из магазина раззявы ветер сорвал шляпу и покатил ее, словно колесо, по тротуару. Мужчина вначале опешил от такого нахальства, а потом бросился ее догонять, держа одной рукой многочисленные свертки, а другой пытаясь схватить убегающую шляпу. Но каждый раз, когда он нагибался за ней, ветер, словно в насмешку, перед самой рукой отгонял ее дальше, пока не бросал на проезжую часть. Мужчина умоляюще смотрел на проходящий поток машин, каждый раз мысленно благодаря водителей, которые, завидев шляпу, чуть отворачивали, пока возле него не появился белый «Мерседес», который безжалостно проехал по ней. Мужчина быстро подбежал к ней, пытаясь выправить то, что еще недавно называлось шляпой, плюнул и помахал кулаком исчезающему в потоке лимузину.

Но молодой водитель не видел этого. Он шарил рукой в бардачке, поглядывая на дорогу, пока не понял, что сигарет там нет. Он свернул с проспекта в маленький переулок и припарковал машину. Подойдя к киоску, он бросил деньги в окошко и процедил: «Два «Кента». В стекле отразилось его лицо с серыми глазами, в которых жила настоящая зеленая тоска, словно его кормили только облепиховым маслом, приговаривая, что оно очень полезное. Не обратив внимания на сдачу, он направился к машине, но ветер прибил к его ноге обрывки рекламы, которая плотно прилипла к его рваным на коленях джинсам. Брезгливо прижав ее к земле ногой, он попытался оторваться от навязчивой бумаги, распечатывая при этом пачку сигарет. Наконец он отделался от рекламы, которая полетела и упала на багажник стоящего «Москвича». Повернувшись спиной к ветру, он прикурил, мельком взглянув на афишу. Текст гласил: