Надобно отметить, что двор тогда находился в старом дворце, что был построен на берегу Мойки, подле самого Полицейского моста, на том месте, где воздвигнуто ныне здание Дворянского клуба. То был не весьма высокий, но довольно просторный деревянный дом со многими флигелями, коий служил для пребывания императорской фамилии, покуда еще не был отделан новый Зимний дворец на берегу Невы, подле Адмиралтейства.

Туда-то и езживал я с генералом на даваемые ежедневно Государем большие обеды. Но вскоре таковое времяпрепровождение изрядно мне надоело, ибо зрелище это бывало зачастую весьма досадно и ни с чем не сообразно. Император любил, чтобы общество за столом его было как можно более многолюдное и пестрое, почему в обедах этих участвовали не только певицы и танцовщицы его оперы, но нередко и целая толпа простых женщин из самого подлого народа, которых прихватывали с собой офицеры его голштинского войска. Кроме того, был он великий охотник до курения табаку, и, чтобы угодить ему, надо было и всем бывшим с ним закурить и не выпускать трубку изо рта в течение нескольких часов, так что едва отзвучат первые тосты и здравицы, как уж лакеи тащат целую корзину голландских глиняных трубок и множество картузов с кнастером и другими табаками, и вмиг вся зала наполняется густейшим дымом и скверным табачным запахом, а Государю то и любо. Нечасто возможно было увидать его и трезвым и в полном разуме, а всего больше уже до обеда, чуть проснувшись, опоражнивал он с десяток бутылок аглинкого пива, до которого был превеликий охотник, да и за обедом рюмки и бокалы, натурально, не гуляли. Напротив, звенели столь прилежно, что многие и из сановников даже важнейших доводили себя продуктами бахусовыми до такого оглумления, что выйти из-за стола и сесть в линею и сил не имели, а гренадеры уже выносили их туда на руках своих.

Наконец, утомившись окончательно присутствием на сих оргиях, упросил я генерала более меня с собой не брать, что тем легче оказалось, как и сам начальник мой все чаще стал манкировать под разными предлогами своими посещениями двора Государева, а нередко теперь уже вызывали его на половине Императрицы.

Около сего времени не только среди знати, но и в простом народе ропот на Государя усиливаться начал, ибо ежели знатные были крайне недовольны заключенным с пруссаками перемирием и негодовали на слепую приверженность его к Фридриху, то простолюдины не могли не видеть явную ненависть Помазанника к православию и вообще ко всему русскому.

Повсеместно уже многие отваживались публично даже судить и рядить все поступки и дела Государевы и сожалеть о горькой участи Государыни Императрицы, ибо слышны были неведомо откуда взявшиеся слухи о том, что ея супруг-де едва не готов оную постричь в монахини, а наследника своего Павла Петровича объявить незаконнорожденным и от престола отринуть.

Так-то и все Общество петербургское оказалось расколотым на две партии, одна их которых, состоящая преимущественно из иностранцев и особливо голштинцев, вождем своим числила дядю Императора — принца Георга Голштинского (оный к тому времени был назначен главнокомандующим всей русской армией и поставлен во главе конной гвардии, до того не знавшей другого командира, кроме самого Государя) — и привержена естественным образом была к особе Императора; вторая же, хотя и не имевшая какого-то единого вождя, но значительно более многочисленная, почитала, что засилие иностранное преодолеть можно, лишь посадив на престол Великого князя Павла Петровича (о возможности воцарения Государыни Екатерины Алексеевны никто еще тогда говорить открыто и не осмеливался).

Вот с оными-то последними и познакомил меня упомянутый гвардии поручик и казначей артиллерии Григорий Григорьевич Орлов (будущий князь и первейший вельможа наш). Он ввел меня в дом к князю Алексею Александровичу Вяземскому, где едва не каждый вечер собирались молодые офицеры Семеновского, Преображенского, Измайловского и Конногвардейского полков и все вместе говаривали и рассуждали о всех тогдашних обстоятельствах и огорчениях. Приставши к этой компании, более всего сдружился я с двумя братьями Олсуфьевыми — Иваном и Петром, первый из которых служил в Измайловском, а второй — в Преображенском полку, а также с капитан-поручиком Преображенского же полка Андреяном Капышкиным.

Строго говоря, главнейшими различиями голштинской и русской партий были те, что приверженцы первой по примеру и в подражание Государю предпочитали пить аглицкое пиво и пунш, а в картах, вместо обычного у нас фараона, играли в любимую Императором «campi» — особую игру вроде «chat qui dort» или «as qui court»; мы же в компании пили водку, да и за ломберным столом традиций придерживались.

<…>

Князь Вяземский владел довольно поместительным домом на Сенной, близ церкви Спаса; первый этаж оного был каменный, и там размещались все-различные службы, а второй — деревянный и жилой. Там-то и проходили наши ежевечерние собрания. Бывало, чуть смеркаться начинает, как и подтягивается народец один за другим, а у князя уж и стол готов. Хотя в ту пору он лет тридцати пяти был, но женою не обзавелся и проживал один с немногочисленной челядью, зато поваров держал отменных. Среди оных вящее всего славились двое: француз Трамбле и Михайло Кукин из его дворовых людей. Француз обыкновенно готовил сладкие кушания и соусы, а уж Кукин на закуски был особенный мастер: блины у него отменные получались и с икрою, и с семгою, и с балыком, а уж что за стерляжью уху с подовыми пирожками он делал, так это я вам и передать не могу.

Насытившись, вся компания, натурально, садилась за карты. Играли обычно не по-крупному, однако бывало, что к утру счет уже и на сотни шел. И хотя до сей поры я и небольшой охотник картежный был, но тут открылось, что фортуна в этом деле особенно для меня благоприятна, так что редкое утро я без выигрыша в кармане домой ворочался.

Вот в таковом-то приятном времяпрепровождении и приближался для меня светлый праздник Святыя Пасхи, когда ожидал я прибытия молодой жены своей и любезной тещи.

Надобно отметить, что попервоначалу оные сборища наши сугубо мужской и холостяцкий характер имели, но вскорости стали на них появляться и дамы. Первыми отметились приятели мои Олсуфьевы и Капышкин. Как-то, испросивши на то согласие князя, привели они все трое своих конкубин из петербургских мещаночек, с коими дотоле лишь по собственным холостяцким квартирам одиночество коротали. Ну а дальше — больше: Григорий Орлов и бывший тут же брат его Алексей что ни вечер — с новыми пассиями являться принялись, а за ними и другие гвардейцы тушеваться не стали, так что с той поры уж у нас иное веселье пошло: то и глядишь, что после ужина заместо того, чтобы к столам ломберным поспешать, некоторые парочки стремятся уединиться в разных закоулках, дабы время еще с большей приятностью провести.

Князь, который сам же первый своим попустительством и дозволил эдакую вольность, был поначалу не весьма доволен характером, в коий пришли дружеские застолья наши. Однако ж братьям Орловым удалось убедить его, будто таковым образом мы отведем от себя всякие подозрения со стороны двора и правительства, и догляд-де за нами прекращен будет.

Между тем Государю и окружавшим его немчинам и так не до такового догляду было, ибо и самый двор пребывал в непрерывном загуле, так что сложнехонько было отыскать в ту пору среди правителей наших хотя бы две пары голов трезвых.

<…>

Наконец до Светлого Христова Воскресения осталось уж не более двух дней, и тут ввечеру Великого четверга попутал меня нечистый разгласить предстоящий приезд супруги среди приятелей моих. Тотчас же все оные принялись кто во что горазд бранить меня и смеяться. Более же всех старался Андреян Капышкин: «Ба, ба, ба! Что ж ты такой-эдакой до сей поры время-то терял да ни разу последними деньками свободы своей не попользовался! Мы-то тут почти все еще неохомутанные и от уз Гименея свободные, да и то не плоховали; ты же, точно чернец какой, женского полу сторонился». Оба же брата Олсуфьевы порешили, что как я опять в оный вечер к князю один явился, то надобно непременно везти меня к девкам и там уж веселие продолжить. Не зная, смеяться мне или плакать над предложениями эдакими, напомнил я товарищам своим о том, что ноне Страстная седмица, в каковую честному християнину прелюбодеянию предаваться совсем уж негоже; да ежели бы и поста не было, все одно мне, как человеку женатому, к девкам бегать непотребно. На это Капышкин пуще прежнего засмеялся: «Что ж, что пост? Водку-то ты, эвон, пьешь и не морщишься, а естественнейшие потребности человеческие за грех почитаешь! Да и что за важность, что ты женат? Разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома кухня имеется?»