Родитель оной девицы — Степан Алексеевич Неверов (умерший едва ли не в год появления на свет дочери своей) — так же как и отец мой, был из тверских помещиков и оставил ей в наследство 80 душ и пустошь, именуемую Павловской и почти примыкающую к землям нашего родового имения Ногино. Это-то даваемое за ней приданое более всего и соблазняло покойного Андрияна Федоровича, ибо явилось бы существенным добавком к имевшимся у нас с небольшим сорока душам и несколько округлило бы владения наши. С матерью ее, Акулиною Прокофьевной, обо всем уже было сговорено, и дело оставалось за малым — моим приездом и свадьбою.

Так-то, прежде нежели явиться к новому месту службы, поехал я в свое Ногино, куда и прибыл через положенное время. Отдохнув только три дня, отправился я вместе с матушкой свататься к будущей невесте, в Москву, где Неверовы, имея собственный дом на Никольской улице близ Синодальной типографии, каждую зиму и проживали, на лето уезжая в имение Алпатове под Орлом (Акулина Прокофьевна, урожденная Дубинина, была из орловских дворян и владела там тремя деревеньками и довольно изрядным числом душ).

<…>

Невеста мне сразу очень приглянулась, хотя и была она двадцати пяти годов от роду, что по тем временам считалось уже перестарком, но приятная наружность ее, веселый и открытый нрав, стройность и гибкость стана, особливо же выказываемые ею в беседе ум и даже некоторая образованность, не могли не привлекать меня, да и, сказать по правде, тотчас покорили мое сердце.

К несчастию, не мог я того же сказать и о матери ее, которая показалась мне старухою глупой и надменной. Собою она была толста и приземиста, лицом убога, так что я порою недоумевал, как эдакое чудище могло произвести на свет столь нежное и воздушное на вид создание.

Манеры Акулина Прокофьевна имела самые дурные, разумом (как уже сказано) не только не блистала, но иной раз при разговоре неможно было понять, о чем она говорит и не бредит ли. Голос у нее был очень громкий, скаросый, и имелось в нем нечто такое особенно неприятное, что можно его было не только слышать издалека, но и отличать от всех прочих голосов.

Все сие было, конечно, до некоторой степени огорчительно, но я утешал себя мыслию, что век-то коротать мне придется не с нею, а с дочерью ея.

Долго ли, коротко ли, но, поживя некоторое время в первопрестольной нашей столице, сговорились мы обо всем: и о приданом, и о подарках, и о других необходимых в таковых случаях мелочах. Получивши же наконец окончательное согласие невесты и благословение матери ея, воротились мы в имение, где и стали делать все приуготовления к свадьбе и поджидать скорого прибытия будущей супруги моей.

Много, через неделю приехала она в дом мой вместе с матерью, двумя дядьями, дедом — Прокофием Антипатровичем Дубининым — и в сопровождении ажно восьми дворовых девок. В тот же день нас и повенчали в приходской церкви.

Пропуская описание пиршества свадебного, ибо мало чем оное отличалось и от теперешних деревенских свадебных застолий, скажу только, что вышло все не пышно и не убого, а так, что лучше я и желать не мог.

<…>

Как время моего отпуска истекало и надобно мне было уже сбираться в дорогу, сговорились мы с женою, что я поначалу поеду в Петербург один, дабы приискать приличное жилище и служебные дела свои уладить; тем паче что по дороге хотел я еще завернуть во Псков, дабы поблагодарить за все услуги генерала Пурчура, коий в это самое время там по государевой надобности находился. Она же, проведя все приуготовительные и великопостную седмицы в деревне, соединится со мной не ранее Святыя Пасхи.

Привезти ее намеревалась сама Акулина Прокофьевна, которая очень желала отпраздновать Светлое Христово Воскресение в Петербурге и обещалась, пожив с нами не более месяца, отбыть уж сразу из столицы в Орловское свое имение.

В путь пришлось мне отправиться по самой что ни на есть распутице, так что не раз пожалел я, что в коляске поехал, а не в санях.

<…>

Наконец, вдень самого Благовещения, подъехал я к столице нашей, в коей до того времени и бывать мне не приходилось. Едва лишь приблизившись к Петербургу, был я весьма поражен и восхищен открывшимся мне видом: в лучах весеннего светила ярко блистали золотые спицы высоких башен и колоколен, а особливо выделялся видимый издалека и превозвышающий кровли всех прочих домов верхний этаж нового дворца Зимнего (который тогда только что отделывался), уставленный множеством статуй, всевозможные кумиры языческие изображающих.

Первым делом по приезде в город отправился я с визитом к генералу моему, дабы не быть как-нибудь обвиненным или заподозренным в контумации и пренебрежении к обязанностям своим. Будучи принят с довольным решпектом и даже весьма обласкан Александром Никитичем, озаботился я вторым делом — приисканием приличной квартиры, в коей не только я, но и ожидаемое семейство поместиться могло.

Как я довольно мало был озабочен предстоящей службой и не ожидал от нее особливых хлопот, то и квартиру велел высматривать не вблизи от генерал-фельдцехмейстерова дома, что на самом берегу Мойки близ старого дворца находился, а где-нибудь подалее. Таковая вскоре и нашлась в доме княгини Долгоруковой в Миллионной улице. Это был большой поземельный деревянный дом довольно нелепой постройки с неуютными проходными комнатами, обставленными старой сборной мебелью. Комнаты были с низкими потолками, парадные — расписанные какими-то невиданными фантастическими цветами, птицами, фруктами самых ядовитейших расцветок. Помимо того, к дому примыкало множество позднейших пристроек и флигельков, коие все вместе образовывали некий сумбур, с темными коридорами, лесенками, разными закоулками с лежанками, со спящими на них жирными котами и шныряющими под ними не менее жирными мышами. Однако ж один из таковых флигельков, видимо, совсем недавно пристроенный, мне довольно приглянулся. Был он достаточно поместителен и состоял из четырех комнаток с большими окнами, потолками, подбитыми холстиною и выбеленными, и стенами со светлыми штофными обоями. Наибольший из сих покойцев составлял род гостиной или передней, был освещен тремя порядочными окнами, одно из коих выходило во двор перед домом, а два — в небольшой садик, что располагался на задах строения. Второй покоец с двумя окнами вполне годился для подклети (или, как немцы говорят, — браутенкамеры), и в нем решил я обустроить нашу с женою супружескую спальню. Третий же и четвертый представляли собой разгороженные стеною на две неравные комнатки сени, меньшую из которых я решил отвести под спальню тещи, а ту, что поболее, — под лакейскую.

Таковым образом обустроившись и более всего довольным оставшись крайне умеренной ценой, запрошенной хозяевами за квартиру, начал я жизнь свою в Петербурге.

Как генерал Вильбуа действительно мало нуждался в новом флигель-адъютанте, ибо таковых молодцов у него уже было четверо, которые сами порой от безделия томились, то служба моя и взаправду оказалась весьма необременительной.

Однако ж первое время, более по своему хотению и из любопытства, нежели по необходимости, я довольно часто сопровождал генерала при его визитах ко двору, куда он езживал почти ежедневно. Куртаги придворные были для меня зрелищем новым и никогда дотоле не виданным. Тут-то я наконец и увидал всех первейших тогдашних вельмож наших и самого Государя Петра Федоровича и Государыню (будущую великую Екатерину). Впрочем, Императрица Екатерина Алексеевна весьма редко покидала свои комнаты и в обществе супруга своего бывала. Зато неизменно при нем можно было лицезреть тогдашнюю фаворитку Елисавету Романовну Воронцову.

Первый раз увидевши ее близ Государя и спросив о ней бывшего с нами и почти всегда неизменно сопровождавшего генерала Вильбуа казначея артиллерийских войск Григория Орлова, я отказался было поверить, что эта-то толстенная и дурная собой, нескладная и ширококостная, с обрюзглой рожею боярыня и есть Государева любимица. Ибо более всего она походила на ожиревшую бабу-торговку, коих можно было видеть на рынках, сидящих на корчагах со щами с целью удержать теплоту в них. Но раньше всего поразило меня удивительное сходство оной с тещею моей: хотя Елисавета Воронцова и была много моложе, но чертами лица и всей непомерной корпулентностью своей и приземистостью, а равно и повадками, очень напоминала мне дражайшую Акулину Прокофьевну.