— Знаешь, а я в толк никак не возьму, каким ма-каром жрецы выискали способ перемещения во времени.
— Вот этого я и сам понять не в состоянии. Хотя расспрашивал, разнюхивал долго. Только одна гипотеза, и то довольно бредовая. Но, тем не менее, о чем-то подобном обмолвился жрец Осириса, когда совершал ритуал над умершим надсмотрщиком — незадолго до твоего прибытия. Похоже, около тысячи лет назад в одном из заброшенных храмов в Гизе жрецы нашли машину времени, оставшуюся, как утверждается, еще от потонувшей Атлантиды. По крайней мере, на это напирал сам жрец. Вполне в рабочем состоянии. Жрецы, видно, сразу смекнули, как использовать аппарат для своей выгоды. Раз не хватает рабочих рук для строительства тех же пирамид — теперь их можно нанять в любом будущем. А вербовать народ — что может быть проще? Достаточно найти подходящее место и время.
— Это верно, платят здесь хорошо, вот и отбоя от желающих поработать нет. Как только приходит нужда, а она на нашей планете частый гость, и хоть в Средние века, хоть в твое, хоть в мое время.
— Ты прав. И уходящему на заработок уже неважно, чего это будет стоить. Взять меня, мне было главное уйти. А остальное казалось настолько несущественным… после всего случившегося, — Вениамин замолкал, вспоминая. А потом продолжал с новой ноты: — Нет, я не зря попал именно сюда. В страну, где культ мертвых, культ Осириса, наиважнейший из всех. Знаешь, здесь только раб или самый последний бедняк не может позволить себе мумификацию, обеспечивающую прямую дорогу к судие вечного царства. Что говорить о прочих. Ведь у них по рукам чуть не шпаргалка ходит, какие три вопроса может задать Осирис добравшейся до него душе — и от правильности ответов зависит, получит ли душа успокоение или будет вечно бродить, обретая лишь краткий приют в собственном мумифицированном теле.
— Да, смешной народ…
— Просто глубоко верующий в смерть и всю свою сознательную жизнь готовящий себя к ней, — отвечал Вениамин. — В отличие от нас, ни во что, кроме денег, не верующих. Иначе не сидели бы мы здесь.
— И все же я считаю себя христианином, — возражал обычно Стас. — А потому верю в жизнь, ибо Христос «восстал из мертвых, смертию смерть поправ».
— А ожидание конца света и царствия грядущего, не означает ли все той же подготовки к переходу в иное состояние?
— Но в жизнь вечную.
— Ну, хорошо, скажи мне, возможна ли по сути своей вечная жизнь? И что подразумевать под вечностью — время существования нашей вселенной? Или нечто большее?
— После конца вселенной времени просто не будет, по крайней мере, так считает наука. И тогда жизнь, коли она сохранится, вполне может считать себя вечной.
— Да она попросту не заметит такой вечности. Ведь жизнь всегда есть ожидание чего-либо. А безвременье — удел ее извечной подружки.
И следом, помимо других доводов, Вениамин обычно приводил известный афоризм о том, что «жизнь — это смертельная болезнь, передающаяся половым путем». А если Стас оказывался бит его аргументами, читал любимое хокку, написанное позабытым автором, в противовес всему сказанному ранее, дабы возобновить их диалог:
«Смерти боятся все.
Но если бы смерть любили —
Кто бы тогда остался?»
Подобные споры у них возникали довольно часто за все время их знакомства. Но особенно в самые последние дни, когда Вениамина подкосила болотная лихорадка. К несчастью этих мест, обычное дело среди туземцев и строителей некрополя.
Осмотревший наскоро больного, жрец Осириса дал знать: недужному осталось недолго. Если не быть готовым, его душа вечно будет блуждать по миру, не зная покоя, не находя даже кратковременного пристанища в собственном мумифицированном теле. Но Вениамин покачал головой в ответ на предложение о процедуре приобщения к таинству: все заработанное золото он пожелал перевести в Ростов. «Кому?» — спросил жрец, и по тону его голоса стало ясным главное: «Осирис» прекратил свою деятельность в этом времени, в этом городе; контора спешно закрылась, обрезая последнюю связь с прошлым будущим.
Тогда он кивнул в сторону Стаса.
— Все равно у меня никого из близких уже нет, — хрипел он, обращая тусклые глаза, заполненные послеполуденным зноем разлившейся по телу болезни. — Все ушли, только я и остался. Хотел сделать подарок одной… да видно не судьба…
Он неожиданно приподнялся на локтях, вгляделся в задремавшего Стаса — время неумолимо скатывалось к полуночи, над некрополем всходила кровавая луна, до рассвета пожинавшая свой тяжкий урожай. Каждый день уходило несколько человек: уставших, не выдержавших, сломавшихся, махнувших рукой. Очнувшись от дремы, Стас поглядел на друга и осознал с колющей болью в сердце, что и этот день не будет исключением. Вот только среди ушедших будет и самый дорогой ему человек на окрестные несколько тысяч лет.
От этой мысли он вздрогнул, словно лихорадка передалась и ему.
— Знаешь, почему я здесь? — спросил Вениамин. — Почему я решил бросить все после декабрьских погромов и бежать куда глаза глядят? — Стас покачал головой. — Все дело в нем. В храме.
Он попытался поднять руку, но силы оставили болящего, Вениамин снова упал на камышовую подстилку. Стас поднял его, привалил к неостывшему камню, обломку храма.
— Я был здесь с семьей в день открытия. 2011 год, поздняя осень. Пятьдесят лет с начала реставрации. Сначала ею занимались польские археологи, советские, потом, после развала, все свалилось на плечи местных властей. Это не пирамиды в Гизе, интерес не тот. Давно забытый храм, разрушенный после прихода арабов. Пусть он и был священным местом на протяжении тысячелетий. Еще греки и римляне молились здесь, выспрашивая исцеление от болезней, — странно смотрелись их письмена рядом со статуями Имхотепа и Аменхотепа. На открытии говорили, что не надеялись воссоздать все великолепие храма, собирали по крупицам, просеивали пески, выспрашивали музеи: не попадали к ним облицовка, статуя… — он надолго закашлялся. А когда Стас хотел его укрыть, заговорил снова: — И все же он был предо мной. Восьмое чудо света, три яруса удивительных картин на стенах портиков о богах Египта, о делах царицы, о жизни… нашей жизни. Я бродил по нему, я поражался, я восхищался, я… Мне никогда не могло прийти в голову, что история сделает такой виток. Что я, волею судеб, попаду сюда. Я не поверил, когда мне предложили. Я не мог отказаться: после того как увидел храм, уже не посмел отречься от этой затаенной мечты.
Стас поднял голову. Сириус светил высоко в небе, предвещая скорый разлив вод Нила. 1510 год до нашей эры, ранняя весна. Лишь только через два века греки нападут на Трою, подумалось почему-то ему.
— Строить храм, — произнес Стас, не отрываясь, глядя на звезды.
— Этот храм, — ответил Вениамин. — Именно этот. — И после долгой, томительной паузы продолжил: — Ты говорил о жизни, мы столько спорили с тобой на эту тему, а ведь и здесь и сейчас, и там и тогда миром правит смерть. И этот заупокойный храм робкое тому подтверждение. Как, скажем, и церковь Успения Богородицы, что бы ни говорили служители грядущего культа… Знаешь, я просто хочу стать частью ее, причаститься ею. Оставим в стороне культы, я закоренелый атеист, чтобы верить в мумификацию и благость Осириса. Но они, — кивок в сторону реки, где в небольшом дощатом доме жил жрец Осириса, — они поняли бы меня. Колесо сделало полный круг, замкнув меня в себе. И я сейчас строю то, что видел, воссозданное из руин, когда-то прежде. Удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение… Смерть сильнее жизни, и когда жизнь на земле прекратится, она останется, и все созданное во славу ее, сохранится. Как пирамиды, как этот храм. Вечность бессильна перед ней. Вечность склоняет голову перед деяниями во имя смерти… Все мы — одни из дерзновенных создателей во славу царицы, мир ее грядущему праху. Царицы этого мира.
Он замолчал и уже не говорил более. А наутро, когда звезды закатились и на востоке начало белеть небо, предвещая скорый восход светила, он ушел. И едва погас Сириус и солнце все так же стремительно выпрыгнуло из-за скал, Стас подозвал знаками служек жреца бога смерти, в скорбном молчании собиравших остатки полночного пира. Вениамина завернули в полотно, ставшее его саваном, и положили в общую могилу, вместе с теми, кого в эту ночь увела с собой луна.
