И все. Он здесь.
Сорок восемь дней из ста восьмидесяти по контракту.
Стас улыбнулся печально. В конце концов, участвовать в постройке храма великой владычицы Верхнего и Нижнего Египта царицы Хатшепсут, дочери бога Амона, — ну разве это не работа по его специальности? Да еще на которую отбирают только лучших. Только достойнейших быть строителями Джесер джесеру — священнейшего из священных мест фиванского некрополя — каждое утро отправляют к скалам, из которых медленно, но верно выступает огромный храм.
Подобного он нигде и никогда не видел. Хотя историю Египта времен фараонов знал вроде бы неплохо. Но только в его знаниях обнаружился досадный пробел, восполнять который предстояло на своем горбу, познавая могущество Египта времен Восемнадцатой династии. Исходить некрополь, уже застроенный бесчисленными гробницами фараонов и их приближенных, заглядываясь на поразительные творения зодчих, живших порой за полторы тысячи лет назад. До нынешнего его времени. Начиная с тех, кто строил храм первому правителю Фив, основателю Одиннадцатой династии Ментухотепу Небхепетра. Святилище фараона здесь, недалеко от нынешнего места строительства, в сотне метров, и во многом похоже на ныне возводимое. Но сколь мало и убого кажется оно в сравнении с храмом Хатшепсут, детская возня в кубики. Впрочем, его построили очень давно. Даже по меркам времени, в котором Стас теперь пребывал.
Джесер джесеру, возводился в отдалении от построек других правителей, в самой глуби некрополя, словно бросал вызов всем предыдущим правителям. Это и был вызов: впервые на трон Египта взошла женщина, провозгласившая свое божественное происхождение и дерзновенное равенство прежним царям, тысячелетняя история которых записана на стенах храма Амона в далеком Карнаке. Не регентом при малолетнем сыне, Тутмосе Третьем стала она, но полноправной правительницей Обеих Земель. А чтобы доказать это, предприняла поход в загадочную страну Пунт, завершившийся блистательной победой: местные жители, едва увидев мощь египетского флота и войска, сразу признали себя вассалами Египта. И обильные дары потекли нескончаемым потоком в великодержавные Фивы.
Здесь была часть этих даров: на свободных от стройки территориях разбивался сад, целиком состоящий из деревьев и кустарников неведомой страны. Еще ближе к храму вырывались два Т-образных озера — мимо них и пролегал путь в храм, — от самой границы орошаемых земель, отмеченных мощными пилонами в виде ярко раскрашенных сфинксов — возле них в шалашах ютились создатели комплекса — и до изножья нижнего пандуса. Путь, предназначенный жрецам святилища. И самой Хатшепсут.
Стас видел ее всего лишь раз, две недели назад. Тогда он еще только привыкал к яростной дневной жаре, ночью сменяющейся лютым холодом, к работе от рассвета до заката, к самим рассветам и закатам, более походящим на включение и выключение света в огромной зале — столь стремительно они проходили.
Царица явилась взглянуть на воплощение своей мысли, на творение рук своего архитектора. Молодая еще женщина в одеждах фараона, решительно выступавшая впереди длинной процессии. Невысокая ростом, она не терялась на фоне мощных стражей, напротив, оттеняла их и статью, и шагом; а всяким словом или жестом низводила до собственной тени. Всех, кроме зодчего. Стасу достаточно было взгляда, чтобы понять причину.
День только разгорался: солнце, уподобленное пушечному ядру, выстрелило из-за восточного гребня скал и стало стремительно карабкаться в зенит, орошая омертвелый воздух жаром утра. При появлении процессии смолкли барабанщики, наступила непривычная тишина. «На колени!» — поспешил рявкнуть надсмотрщик, сам незамедлительно падая ниц. И вся многотысячная толпа, зашевелившись разом в последнем движении, трепетно замерла. Царица взошла на пандус, свита суетливо толпилась окрест; одним движением руки Хатшепсут повелела всем, кроме архитектора, оставить ее. Подняла глаза: на нее смотрели десятки собственных изображений пилястр — колоссальных статуй царицы в образе Осириса, в белом одеянии, со скрещенными на груди руками, удерживающими царские скипетры с длинной подвесной бородкой. Хатшепсут улыбнулась чему-то, фараон должен во всем быть фараоном, примерно так сказала она. И прошла в дальние пределы первого яруса храма, мимо замерших резчиков, изображавших на стенах доставку обелисков из каменоломен близ священного Карнака к вырубленному глубоко в недрах скалы, почти готовому святилищу Осириса. Стас слышал ее голос, звучным эхом разносившийся по портикам, она говорила с одним только зодчим Сененмутом, но акустика храма позволяла им лишь беседовать о будущем храма и молчать о себе. Впрочем, обоим хватало и перехваченных украдкой взглядов, от которых Сененмут останавливал речь, а царица потупляла взор.
Стас смотрел на них, склонив голову, пристально разглядывал две фигуры, и сердце его невольно то замирало, то билось, все убыстряя темп. Он уже слышал о младшей дочери Хатшепсут — Меритре, рожденной в союзе с Сененмутом, теперь зодчий является ее наставником. Первая, Нефрура, уже покинула сей бренный мир, верно, еще больше сблизив, говорящих сейчас о царстве Осириса словами, за каждым из которых скрывался иной смысл. Стас опустил глаза, сморгнул невольно: тысячелетнее горе вернулось к нему, промчавшись сквозь века и отыскав его даже здесь, в заупокойном храме. Слишком близкая, невыносимо похожая история. Будто специально для него повторившаяся.
Царица и Сененмут ушли незаметно, лишь внове зазвучавшие барабаны вернули Стаса в привычный ритм работы. Но Хатшепсут еще долго являлась ему во снах, обретшая в них невыносимо знакомые черты, и этим будоража и без того переполненный впечатлениями разум, покуда единообразие действий не истерло первые, самые острые воспоминания о прекрасной царице и вечные жажда и голод не вернули его назад, к камням, где горячий воздух, налетавший со стороны пустыни, обжигал носоглотку и легкие, скрипел на зубах мелким песком, а вездесущая пыль липла к потной коже, к вечеру покрывавшейся коркой соленой грязи.
Уже в первую неделю кожа Стаса загорела до оттенка круто заваренного чая, сделав его похожим на местного, и лишь рост да выгоревшие на солнце светлые волосы выдавали в нем пришельца из иного времени.
Впрочем, в глаза его внешность почти не бросалась. Здесь было полно наемных работников из самых разных времен и стран, большинство из XIX–XX веков. Но были и такие, что пришли из начала следующего века и даже немного позже. Сокровища страны Пунт позволяли царице не скупиться на рабочую силу, которой, видимо, не хватало даже в Обеих Землях.
Поначалу Стас держался обособленно: он прибыл в одиночку, в то время как остальные оказывались на земле Египта группами в несколько человек, порой до дюжины. А потом познакомился с Вениамином из особенно большой компании, прибывшей незадолго до его появления. Вениамин завербовался в конторе «Осириса» в 2015 году, можно сказать, дал деру, когда в его родном Ростове-на-Дону случилась серьезная заварушка, стоившая немалой крови жителям города. Если верить его рассказам, тогда настала пора вербоваться куда угодно, хоть в пекло, лишь бы унести ноги.
Очень быстро они стали друзьями — как-никак, почти земляки. Странно было, что в «Осирисе» все же взяли Вениамина — сильно отличался он от здешнего контингента. Худой, нескладный, в очках с тяжелыми линзами. Он раньше работал в туристической компании, финансировавшей археологические экспедиции местного музея, сам неоднократно участвовал в них, увлекался трудами Льва Гумилева и мечтал отыскать нечто необыкновенное. Можно сказать, ему это удалось.
Очки в сочетании с набедренной повязкой смотрелись диковато. Обгоревший Вениамин здорово походил на Махатму Ганди.
— Меня в учебниках истории всегда удивляли масштабы древнего строительства, — говорил он вечерами, когда они хлебали самодельными ложками супец, составлявший их ужин. — Взять те же пирамиды. Там на строительстве трудились сто тысяч человек, там — чуть не двести. Но ведь людей-то в те времена было намного меньше, чем в наше! Даже если согнать в рабство все окрестное население, столько не наберется… А военные кампании, проводившиеся в самый разгар храмового строительства? Египет вечно воевал с соседями.
