Стасу разрешили поприсутствовать при скором погребении. Могилу наскоро закидали землей, и только малый холм остался робким следом на глади земли. Весенний разлив смоет его, стерев земную память.

Стас развернулся и побрел к ждавшему его камню. Теперь уже в одиночестве, взялся за деревяшку, напряг мышцы и под заунывные крики надсмотрщика, под несмолкаемый бой барабанов, продолжил свой бесконечный путь по пандусам. В том самом томительном одиночестве, которое, пребывая ныне в неведомых мирах, а может быть, совсем рядом, разделил с ним Вениамин. Веривший в смерть, он даровал ему, единственному своему товарищу, шанс на спасение, на бегство от нее — на годы жизни и тысячелетия вечности. Словом, одной верой своей.

Стас качнул головой, стряхивая пот, навалился на палку и принялся толкать монолит вперед. В конце концов, работа закончится, как и любая другая, выполнявшаяся им прежде. Надо только напрячься, стиснуть зубы, надо только верить, не считая часы и дни, надо только отбросить мысли и, вслушиваясь в пульсирующий бой барабанов, подобный колотью собственного усталого сердца, толкать и толкать вверх гранит, так похожий на огромный сизифов камень. Надо верить в сказанные давно… или так недавно… или еще не сказанные слова: «все пройдет, и это тоже». Надо жить. И теперь уже не только ради себя, ради Ленки и Танюшки, оставшихся в неведомом будущем, но и ради того, кто ровно сорок дней говорил с ним о смерти, давая этим силу выжить. Выкарабкаться из оставшихся по контракту дней, вернуться и… снова вернуться — но уже в тот Египет, где храм Хатшепсут, восставший из праха, возродится в прежнем своем великолепии. К которому приложена и его рука — за три с половиной тысячи лет до второго открытия. Колесо обязано двинуться внове, возвращаясь вместе с ним, — и тогда, в память о Вениамине, он сможет произнести слова, хотя бы отчасти схожие с теми, что изрекла сама царица, приказав запечатлеть их в граните: «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы, и будут говорить о том, что я совершила…»

Он должен выбраться, он обязан. Он дал слово, не сдержать которое невозможно. Ибо дано оно другу в самый миг расставания с ним. И еще той, что забрала его друга в вечное странствие. Им обоим. На следующие три с половиной, а может и больше, тысячи лет.

Андрей ТЕПЛЯКОВ

ЧЕЛОВЕК ИЗ МАШИНЫ

рассказ

1

Виктор включил вторую передачу и расслабился, откинувшись на спинку водительского кресла. Тяжелые, засыпанные снегом и грязью подмосковные дороги остались позади; предстояло проехать еще километр по поселку, и он дома. Редкие фонари вдоль улицы, которую жители Николина Болота по привычке называли «деревенской», с трудом разгоняли темноту, размазывая ее призрачными желтыми кругами. По сравнению с ними дальний свет автомобильных фар казался ярким, как солнце. Шел снег, и снежинки мелькали перед стеклом, вспыхивая, словно искры костра всеми цветами спектра: от бело-голубого до красного. Машина медленно катилась, зажатая двумя глубокими колеями, проползая мимо покосившихся заборов из штакетника и темных силуэтов домов.

«Деревенская» улица предваряла собой новую часть поселка, застроенную современными каменными коттеджами; она была словно черный ход где-нибудь в трущобах, за которым скрывается блеск и великолепие дорого отеля. Эти коттеджи в три или четыре этажа скрывались за высокими кирпичными заборами, как будто не хотели иметь с окружающим миром ничего общего. Так оно и было. За каждым забором существовал свой космос, своя вселенная, и им не было дела до того, что происходит за его пределами.

Людей на «деревенской» улице почти не было, и Виктора это немало удивляло. Когда бы он ни проезжал здесь — рано утром, по дороге на работу или вечером, возвращаясь домой, — она была пуста и погружена в темноту. Даже в окнах стареньких домов не было света, как будто обитатели покинули их давным-давно. Но это было не так, потому что, приходя сюда с сыном в выходные дни, Виктор с женой могли убедиться, что улица обитаема. Да — при свете дня. А стоило только опуститься темноте, как она почти полностью вымирала. И никакого разумного объяснения этому не существовало.

«Нексия» подпрыгнула, наехав на «лежачего полицейского». Виктор переключился на первую передачу, и машина замедлила ход; она теперь почти ползла, раздвигая колесами глубокий снег. Смотреть вокруг было не на что, поэтому он стал перебирать в уме текущие проблемы. В первую очередь — няни. С ними просто фатально не везло. Его сыну Илье исполнилось два с половиной года, и за это время они с женой сменили уже четырех. И дело было не в том, что они не справлялись со своими обязанностями; вначале Виктор вообще не мог понять, в чем дело. Они что-то лепетали про трудную дорогу, хотя еще неделю назад никаких проблем с ней не возникало. Не помогало даже обещание повысить оплату. Он долго ломал голову, пытаясь понять, что происходит, пока вдруг не сообразил — они боялись темноты. По условиям договора няня должна была приезжать к восьми утра и уходить в семь вечера. Пока дни были длинными, никаких проблем не возникало. Но, как только темнота захватывала эти часы, начинались разговоры о тяжелой дороге. И что бы они ни говорили, суть была одна — «мне страшно!». Вот такая мистика.

Им с женой это стоило многих нервов, и в конце концов они сдались — выделили няне комнату в доме, в которой она могла оставаться на ночь. Не самое изящное решение, потому что теперь приходилось мириться с постоянным присутствием чужого человека, но другого выхода не было.

Машина снова подпрыгнула. Фары осветили стоящую на обочине большую собаку. Виктор не успел ее рассмотреть — в следующий момент он уже проехал мимо. Что-то в этой собаке показалось ему неправильным: то ли ее размер, то ли еще что. Он посмотрел в зеркало заднего вида, но ничего не увидел — собака исчезла. «Наверное, забежала к себе во двор».

«Деревенская» улица закончилась, а вместе с ней и фонари. Виктор повернул налево и оказался зажатым между высокими заборами коттеджей. Отсюда до самого его дома не было ни одного источника света. Впрочем, это уже не имело значения — здешние обитатели передвигались исключительно на автомобилях, фары которых справлялись с темнотой намного лучше старых тусклых фонарей.

Машина медленно ползла вперед, продираясь сквозь метель и снег. До дома оставалось всего две сотни метров. Если снегопад не прекратится, к утру от дороги не останется ничего, даже колеи. «Как же неудачно все складывается, — размышлял Виктор. — Именно в тот день, когда я должен отдать машину в ремонт, поселок полностью занесет снегом. Как же я завтра пойду здесь пешком? Тут лыжи нужны. Или снегоступы».

Впереди забрезжил свет — няня включила фонари на участке. Толку от них было немного, но они, как маяк для мореплавателей, создавали ощущение дома — конец путешествия, вас ждет тихая гавань. Виктор свернул на занесенную снегом подъездную дорожку и остановился.

«Палио» жены на месте не было — наверное, стоит где-нибудь в пробке. Он открыл дверь и вылез из машины. Лицо обжег холодный ветер. Где-то в поселке выли собаки. Виктор ссутулился и, проваливаясь в глубоком снегу, пошел открывать ворота.

Заехав во двор, он запер машину и поднялся по ступеням. Здесь, под навесом, снега было гораздо меньше. Виктор улыбнулся, увидев около двери маленькие следы — это Илюшка с няней выходили чистить площадку у входа. Он повесил сумку на плечо и нажал на кнопку звонка, начиная ежевечерний ритуал под названием «папа вернулся с работы». Этот ритуал повторялся каждый вечер: Виктор звонил и заглядывал в окошко рядом с дверью, из которого была видна прихожая; через несколько секунд там вспыхивал свет и раздавался топот маленьких ножек: Илюшка бежал к окну посмотреть, кто пришел; Виктор корчил смешную рожу и махал рукой; «Папа!» — кричал Илюшка и бросался обратно в прихожую, чтобы поторопить няню; убедившись, что она идет в правильном направлении, он прятался за дверью, как научила его мама, чтобы не попасть в поток холодного воздуха с улицы; как только Виктор запирал замок, он выпрыгивал к нему с криком…