Он перестал нормально спать, потому что любой шорох мог оказаться шагами, возмездием. Когда он понимал, что его могла видеть еще одна группа людей, его бросало в жар и в холод; он знал, что времени нет, что его могут сдать в любую минуту, и летел сломя голову, с недоработанным планом, импровизировал на ходу и убивал.

Наследство давно присудили ему, и это было хорошо, потому что теперь отпала необходимость отвлекаться на другие проблемы типа работы и существенно расширились возможности заметать следы. Он покупал наемников, чтобы устранять свидетелей, а потом других, чтобы убрать убийц. Но все равно в конце он убивал сам. Он понимал, что по-настоящему обезопасить себя можно, лишь действуя с максимальной жестокостью, то есть убивая саму возможность какого-либо знания о себе.

И только иногда, днем, он страдал не от страха, а от осознания потери: ведь добивался он этих денег не для такой жизни, ведь были какие-то планы, мечты… Только он больше не помнил их. Рассудок отказывался концентрироваться на отвлеченных понятиях, а таковыми он считал все, не касающиеся поиска свидетелей и планирования убийств. Он хотел бы действовать планомерно, но страх заставлял его совершать судорожные движения и судорожные поступки, и, может быть, в бессистемности была его сила.

Он нагнал своего очередного свидетеля в темном переулке. Вспотевшая левая рука сжала в кармане рукоятку револьвера. Поравнявшись со свидетелем, он схватил его правой рукой за шиворот, пинком под колени бросил на асфальт, ткнул револьвером за ухо и дважды спустил курок. Дуплетное эхо прокатилось по улице. Он втянул голову в плечи и, нырнув в тень, быстро пошел прочь.

Дома переулка полыхали ему в спину глазницами окон, и его вновь забила дрожь.

СОН

Иллюзорность мира потрясает.

Литература говорит, что я интроверт до предела, но это не мешает мне ощущать мир как экран телевизора, по которому показывают пьесу, созданную специально для меня и только мне одному. Но по-настоящему пугает понимание того, что мир РЕАЛЕН — там, за звенящей пустотой, за ватой, поглощающей высокие звуки, вне тумана, пропитавшего мой мозг и искажающего лица, что актеры с экрана тоже ВИДЯТ меня.

Я хочу боли — боль пробудит меня ото сна.

Я боюсь боли — мое тело помнит ее жестокость.

Лучше я причиню боль другим — может быть, их крики помогут мне проснуться…

ИНИЦИАЦИЯ

СТРАСТЬ

Женщины в городе поменяли лица. Теперь, куда бы я ни посмотрел, я вижу ЕЕ лицо; они все стали как ОНА, и мне больше не нужна маска. Телевизор в комнате говорит ЕЕ голосом. Окна домов — цвета ЕЕ глаз. Но меня это не радует, потому что ОНА одна! Они прячут ЕЕ, но я найду… Я не знаю, чего во мне больше: любви или ненависти, — мне кажется, это одно и то же чувство. Я ненавижу ЕЕ, и это придает моей жизни смысл, я ищу ЕЕ, и мне нет покоя, я ошибаюсь и с трепещущим сердцем пытаюсь исправить свои ошибки, я горю. Я должен владеть ЕЮ. Сначала я накажу ЕЕ своей любовью, а потом убью.

Но меня пугает эта одноликая толпа, и даже статуи имеют ЕЕ лицо и тело, они двигаются, когда на них не смотришь. Мне кажется, ОНА растворилась в них, отдала каждой из них частичку своей души, маленькую себя. Тогда мне придется трахнуть и убить их всех.

СТРАХ

Я сам выстроил для себя западню. Я убил слишком много народа, и еще. больше могли что-нибудь видеть, что-нибудь слышать, что-нибудь ощущать. Почти все знают меня в лицо, а ветер листьями тополей шепчет мое имя. Нигде я не могу быть в безопасности — кровь хозяев, выплеснутая на стены, разбудила дома, и они тоже хотят мести. Таким образом, я уже не могу сойти со своего пути, а значит, вынужден и впредь действовать с абсолютной жестокостью.

Я подорвал десятиэтажку на окраине, я спалил сквер Декабристов. Теперь даже небо хочет моей смерти: облака лепят сцены, кого и как я убивал.

СОН

Убийства наполняют меня новым, неведомым ранее чувством — чувством новой свободы, безграничной мощи и абсолютной власти. Это сродни экстазу, это больше чем жизнь. Но я ошибся: чем больше я убиваю, тем гуще становится туман моего разума. Мир расплывчат, металлические стоны города более понятны, чем речь людей. То, что я отошел от мира, не значит, что мир отринул меня, но это значит, что я сверху. Пользуясь моей невнимательностью, город может растоптать меня, но иногда я способен развернуть его улицы в нужную мне сторону. И все равно я не могу создать поток такой силы, чтобы он смыл туман в моем мозгу. А может, мир действительно нереален и существую только я? Мой разум сопротивляется этой приятной мысли хотя бы потому, что существуют еще как минимум двое: их дыхание диссонирует с механическими вздохами Вселенной, их движения не вписываются в органическую ткань мироздания. Я пойду к женщинам, ставшим на удивление похожими друг на друга, и спрошу у них про первого. Я буду слушать сточную канаву у фабрики и узнаю имя второго.

Может быть, вместе мы сможем сделать то, что я не смог сделать в одиночку.

ИНТЕРЛЮДИЯ

В сумеречной комнате они вращались друг вокруг друга, как танцующие в невесомости астероиды, хотя двигался из них только один: высокий статный мужчина, весь в черном — брюки, водолазка, пиджак, — с матово-белой восьмигранной звездой на шее. Он говорил:

— …наше родство. Родство душ, если хотите. Может, мы вообще триединство? — Он улыбнулся. — И в этом наша сила.

Второй человек в комнате — маленький, диспропорциональный, с неправильно сросшейся заячьей губой — совершал руками судорожные движения, и его горящие пальцы рисовали в воздухе образ женщины.

— Стелла! — иногда восклицал он. — Ее зовут Стелла!

И тогда третий мужчина, неприметный, во всем сером, на секунду отворачивался от окна, и его белозубая улыбка озаряла комнату, после чего он вновь приникал к прицелу снайперской винтовки. Иногда он стрелял, и тогда какой-нибудь человек на улице падал ногами кверху, как мишень в тире.

— Только вместе мы сможем добиться того, к чему каждый из нас стремится, — продолжал человек в черном. — И тогда мы сможем вернуться.

— На выжженную землю? — с сарказмом осведомился человек со снайперской винтовкой.

— На ту землю, о которой мы все мечтаем, — поправил его человек в черном. — На землю, где женщины послушны…

— Стелла! Ее зовут Стелла!

— …где мы стоим над законом и совершенно недоступны, где мы живем в блаженном равновесии с окружающим.

— Но сначала мы должны будем почти всех убить, — заметил маленький человек.

— Конечно! — воскликнул человек у окна. — В этом и заключается наш метод воздействия на мир!

Выстрел.

Человек в черном поднял руку с растопыренными пальцами:

— В наших руках средоточие сил. Из моих пальцев струятся нити. Эта — нить времени, эта — пространства, эта — нить судеб, а эта — нить смерти.

— Но нити жизни нет в наших руках.

— А она и не нужна нам.

— Я понимаю. Но нам нужен транспорт.

Вздрогнули нити пространства и времени.

— Выбирай. Лошади, мотоциклы, а можно и пешком — наш шаг будет той длины, какой мы захотим.

Выстрел.

— Да, мы сможем сделать это.

— Мы уже породили волну Изменений.

— Так когда мы выходим?

Выстрел.

— А мы уже вышли.

АНДРЕЙ ШАТРОВ

Черный Фронт накрыл Севастополь. Ничто не могло остановить его. Ракеты падали во тьму с гулким бульканьем, как здоровенные булыжники в бездонный пруд, и с тем же успехом. Корабли, выстроившиеся цепочкой через залив, стреляли и стреляли, пока Фронт не накрыл их. Кораблей больше никто не видел. Самолеты, звено за звеном, шли на Фронт, но на подлете превращались в пылающие комочки и падали на землю.