— Протралить, говоришь… Чем? Тральщик привезти с Балтики?

— На лодках.

— На каких и где лодки? Озеро раскинулось на квадратные километры.

Майор задумался. Палладьев знал, что он ни катера не достанет, ни людей не даст. Время бы дал. Майор дал его тут же:

— Пару дней. Поработай с рыбаками, грибниками и проникни в этот коттедж.

Тема была исчерпана. Капитану хотелось уйти, но Леденцов не терял сосредоточенности. Капитан ждал, во что она выльется. И она таки вылилась:

— Да, следователь Рябинин просит отправить тебя в командировку.

— Куда?

— В Хибины.

— Это в Китае? — пошутил он.

— Не в Китае, а утопленника-то не опознали. В Хибинах растет этот… Подмаренник герцинский. Нашли в кармане семена. Надо там глянуть пропавших лиц…

Капитан хотел возразить, что можно запросить Хибинское УВД. Но в его куртке надрывался мобильник. Маленький, а крикливый. Капитан его не отключал: прерывать разговор с начальником не годилось, но и звонить могли по делу.

— Послушай, — велел майор.

Палладьев женского голоса не узнавал, пока она не крикнула:

— Да, Антонина!

— A-а… Что случилось?

— Игорь, мне пришла повестка, вызывают в прокуратуру к следователю. Идти?

— А почему не ходить?

— Неприятно.

— Надо, а то силой приведут.

Капитан уже хотел отключиться, когда Антонина изменила голос до жалобного:

— Игорь, вечером приди.

— Зачем?

— Очень надо…

Палладьев изложил разговор майору. Тот хихикнул:

— Да ты у нее свой человек. Иди. Только все-таки возьми табельное оружие.

Молодые коллеги лишь усмехаются, когда говорю им, что они не допрашивают, а спрашивают. Спрашивать — работать, допрашивать — проявлять искусство. Проникнуть в душу человека я всегда пробую через его работу либо какое-то увлечение. Жизненный опыт мне это позволяет: до следователя поработал и поездил. С женщинами сложнее, поскольку своим делом они увлекаются редко.

— Работаете? — спросил я Мамадышкину.

— Нет.

— Но работали?

— Повертелась на фабрике, в торговле, в больнице…

— Часто меняли?

— На одном месте долго не могу.

— На что же существуете?

— На частные подряды. Квартиры мою, с детьми сижу, гуляю с псами…

Все девушки красивы за счет молодости. Но оценить Мамадышкину я не мог. Все на месте, хороший рост, правильные черты лица, длинные волосы… Не было чего-то такого, что необходимо в лице женщины, как цветок на подоконнике. Чего-то женственного. Мягких губ, что ли?

— Не замужем?

— Чего все интересуются?..

— Ну, я подолгу службы. А вообще-то брак свидетельствует о каком-то социальном положении.

— Наивно для вашего возраста.

— Это почему же?

Когда было время, я не упускал случая поговорить на отвлеченную тему. Да и не была тема отвлеченной, поскольку мотив исчезновения Марины скорее всего связан с любовью. Не с ограблением же?

— Историю вам рассказать?

— Давайте, — согласился я, потому что допрос есть откровенный разговор.

— Моя одинокая подружка Зойка гуляла в женатой компании. Какая-то бабенка начала при людях шпынять своего мужа. Зойка возьми и заступись. Бабенка взъярилась. Мол, бери его за бутылку водки, если такая жалостливая…

Мамадышкина умолкла, спохватившись, что она не в гости пришла, а к следователю прокуратуры. Заглядывающие в кабинет мои коллеги частенько полагали, что я беседую с приятелем. В кино и книгах допрос идет под стук по столу.

— Что дальше? — выказал я любопытство.

— Ну, вышел натуральный прикол. Зойка достала из сумки бутылку водки — и на стол. Вечеруха кончилась, собираются домой. Этот муж Зойку под руку и пошел, бросив жене на прощанье: «Ты меня продала за бутылку водки». И живут с Зойкой до сих пор, вступив в законный брак. Мне такой не нужен.

— А какой нужен?

— Надо пережить тоску, боль, муки…

— Вы имеете в виду любовь?

— Не знаю, что имею в виду… Но сперва экстрим, а брак потом.

Пожалуй, я согласен, что любовь есть экстрим. Серьезная девица, о сексе не спросишь. В темной куртке, черные волосы с лаковым отливом, мрачновато-блесткий взгляд. Она вспомнила:

— Про Зойку я не кончила. Этот муж приревновал ее шампуром.

— Не понял…

— Проткнул насквозь за городом на шашлыках. Но важные органы не повредил.

— И продолжают жить?

— А чего?

— Разве так любят?..

— Это тоже любовь.

Она моргала с пулеметной скоростью. То ли моргание, то ли ее взгляды на любовь отбили у меня охоту беседовать о чувствах. Впрочем, что я выламываюсь? Миллионы живут, не употребляя слова любовь и даже не зная, что это такое. Обходятся сексом. Мамадышкина верно изрекла: «Это тоже любовь».

— Расскажите о Марине, — перешел я к делу.

— Мы дружили втроем…

— Дружили втроем или любовь была на троих?

— Я делиться не привыкла.

— Значит, Артур ее любил?

— Она девица ухоженная.

И хотя я считал, что слово «ухоженная» больше идет к лошади, уточнять не стал.

— Мамадышкина, а как Артур относился к вам?

— Дружили втроем…

— Он видел в вас женщину?

— С женщиной он уже определился.

Антонина перестала моргать — вообще. В ее взгляде, упертом в мою переносицу, почудился острый металл. Что-то вроде шампура, которым проткнули ее подругу. Но, заметив мое внимание, взгляд Мамадышкина скрыла своим трепетным морганием.

— Следователь, от Артура у всех девок коленки слабели.

— А у вас?

— Глупости спрашиваете. Мы втроем дружили с детства.

Их треугольник наверняка был крепок по той простой причине, что Артур и Марина любили друг друга. Третий помешать не мог. Я внимательно оглядел третьего. Заостренная маковка, чернявая… Похожа на редьку.

— Мамадышкина, что же случилось с Мариной?

— Не знаю.

Я вздохнул. Час отсидел, выискивая подступы к информации. И ничего. Правда, у информации есть свойство исчезать и как бы утрамбовываться в сознании, а всплывать тогда, когда ей вздумается.

— Антонина, по-моему, вы даже не беспокоитесь.

— Что мне беспокоиться?

— Исчезла подруга, похищена…

— Скоро вернется.

— То есть?

— Маринка как-то буркнула, что все ей претит. И есть мужик, который зовет в горы.

Информация всплыла, не успев потонуть. Я смотрел на Мамадышкину, пока она не пресекла мой взгляд грубым вопросом:

— Что не так?

— Какой мужик, когда, в какие горы?..

— Ничего не знаю.

— Почему же молчали до сих пор?

— Не хотела, чтобы дошло до ее матери, Вера Григорьевна нервная.

— Антонина, выходит, что подруга сбежала с мужиком?

— Не знаю, что выходит, и знать не хочу.

Умолчала, оберегая нервную мать. Побег с мужиком позорнее, чем быть похищенной. Но я тоже нервный и сидеть уже не мог…

Какой мужик? Который утонул в пруду. Какие горы? Хибины.

Капитан ехал и не сомневался, зачем позван Антониной: круглое катить, плоское тащить… Что-нибудь с ее чемоданами и сумками. Он заметил за собой мысленный заскок: постоянное возращение к истории в кафе. И не понимал ее смысла. Усыпить, чтобы убедиться, что он не подослан? Несовпадение способа с целью: почему девчонка боится милиции?

Ответ только один: что-то с коттеджем. Дом еще не принят, хозяин пока не установлен. Скорее всего, построен на ворованные стройматериалы. При чем здесь Антонина и тем более при чем пропавшая подруга?..

К коттеджу Палладьев прикатил уже в осенней темноте. Антонина ждала его у входа. Он спросил торопливо:

— Что-то случилось?

— Так бы не позвала…

— И что же?

— Пройди в дом.

Она впервые впустила его в дом. Холл или вестибюль… И запах стройки доказывал, что она еще не закончена — запах мокрого цемента, свежих досок и битума. Наверх вела просторная каменная лестница. Хозяйка повела его в сторону:

— Пойдем на кухню, она на первом этаже.

Прямо за лестницей. Таких просторных кухонь капитан не видел — если только в американских фильмах. Одна половина, деловая, для варки-жарки, была выложена кафелем; вторую, для еды-питья, затянули деревянными панелями. И здесь не пахло ни цементом, ни краской.