Лондон, как всегда в таких случаях, переложил ответственность на своих губернаторов заморских владений, а те стали под разными предлогами уклоняться от акций возмездия. Так, ямайский губернатор заявил, что военный флот, находящийся в гавани Кингстона и подчиненный ему, не может выступать против пиратов, поскольку назначение военного флота — вести войну, а не участвовать в предприятиях, которые должны выполнять специальные силы.

Конечно, все понимали, что это отговорка, но дело так и не двигалось с места — до тех пор, пока англичан не вынудил к этому сам Ситцевый Джек. Во второй декаде октября он со своим кораблем появился у западного побережья Ямайки и принялся за разбои. В короткое время были захвачены шхуна, шлюп и несколько рыболовных судов и ограблены прибрежные плантации. Понесенный ущерб заставил колониальную администрацию пойти на решительные действия, и главную роль здесь сыграли ямайские купцы.

Поскольку недавно был заключен мир с Испанией, их торговые операции с недавним противником набирали размах и приносили большие барыши. Пиратские нападения расстраивали с трудом налаженную торговлю, а потому купцы вошли в пай и собрали значительную сумму для того, чтобы найти и уничтожить «Дракон». Был куплен и оснащен корабль, командиром которого назначили капитана Барнета. Когда-то он сам пиратствовал в этих водах, но потом, воспользовавшись амнистией, поступил на королевскую службу.

Первое, что сделал Барнет, — послал специально снаряженный шлюп в море для разведки местонахождения «Дракона», а сам тем временем занялся комплектацией экипажа.

Вскоре шлюп-разведчик вернулся в Кингстон с известием: «Дракон» обнаружен в одной из укромных бухт у мыса Негрил-Пойнт. Барнет стал готовиться к решительному бою.

На «Драконе» же тем временем происходили брожения. Разделив добычу, захваченную на испанском «купце», Ситцевый Джек предложил продолжить поиск и захват «купцов», но большинство пиратов, оказавшихся владельцами изрядных сумм, заявили, что расторгают договор и возвращаются к мирной жизни. Уговоры ни к чему не привели, большая часть команды сошла на берег, и у Рэккама, кроме Анны и Мэри, осталось всего двадцать человек.

Ничего не зная о том, что их тайная база известна властям в Кингстоне, эти двадцать решили вознаградить себя за долгие месяцы аскетизма и воздержания. Поскольку на «испанце» было захвачено большое количество вина и рома, все дни на «Драконе» представляли собой одну нескончаемую и беспробудную пьянку. О дисциплине не было и речи, вахты не неслись, часовые не выставлялись. Потеряв всякое представление о реальности, пираты сами лезли в петлю. Самое же прискорбное заключалось в том, что и Ситцевый Джек, забыв о долге капитана и командира, пьянствовал вместе со всеми. Этой беспечностью и воспользовался Барнет.

Трезвыми на корабле оставались лишь Анна и Мэри. Когда корабль Барнета появился у входа в бухту, именно Анна и Мэри подняли тревогу. Пьяные пираты попытались поднять паруса, но не смогли сделать этого. Тогда Рэккам обрубил якорный канат и на одном кливере попробовал выбраться из бухты. Но уже начался прилив, и «Дракона» тащило назад. А корабль Барнета, пользуясь именно приливом, вошел в бухту и навалился бортом на «Дракон». Абордажная команда ринулась на его палубу, ожидая жесточайшего сопротивления. Увы — его оказали нападавшим лишь две женщины. Став спина к спине, Анна и Мэри яростно орудовали саблями и стреляли из пистолетов, но, как известно, сила ломит солому. Женщин оттеснили на корму и старались взять живыми — так приказал Барнет. Но пиратки никого к себе не подпускали. Тогда англичане накрыли их парусиной и тем прекратили сопротивление. Спустя час вся команда «Дракона», избитая и связанная, оказалась в трюме.

Не мешкая, Барнет перегнал «Дракон» в Кингстон, а его пленную команду передал в распоряжение колониальных властей, которые начали судебный процесс. Расследование длилось недолго, и уже 16 ноября 1720 года в городе Сантьяго-де-ла-Вега, на Ямайке, был оглашен приговор. Почти всех пиратов, включая и обеих женщин, приговорили к смертной казни через повешение. Но в последнем слове Анна и Мэри заявили, что их нельзя казнить, поскольку они беременны. Пришлось обращаться к врачам, и те подтвердили правдивость заявления. Поэтому в отношении женщин было вынесено частное решение, предусматривающее дополнительный разбор дела.

За два дня до казни Рэккам попросил охрану тюрьмы разрешить ему свидание с Анной. Последняя воля заключенного, как известно, священна, и просьба Ситцевого Джека была удовлетворена — Анну привели в его камеру. Видимо, пират надеялся услышать от жены слова сочувствия и ободрения, которые поддержали бы его перед уходом в иной мир, но его ожидания не оправдались. Анна, которая не могла простить Рэккаму его беспомощность в день последнего боя, бросила в лицо приговоренного жестокие слова:

— Если б ты сражался как мужчина, то не было бы необходимости умирать как собака!

Больше не было сказано ни слова, и Рэккама и остальных осужденных повесили в тот же день в Порт-Ройяле. Тела соратников Рэккама погребли, а его самого оставили висеть до тех пор, пока тело не превратилось в скелет.

Что же касается Анны и Мэри, то судейские чиновники, собрав дополнительные сведения об их жизни и преступной деятельности, пришли к выводу, что обе они, играя свои роли, выступали не как непотребные женщины (что давало право на смягчение приговора), но как настоящие разбойники, а потому снисхождения не заслуживают. Так что первоначальный приговор остался в силе. Но поскольку английские законы запрещали казнить беременных, экзекуцию на время отложили.

И все же, по милости судьбы, подруги так и не взошли на эшафот, умерев естественной смертью.

Первой — весной 1721 года — умерла Мэри. От послеродовой горячки. Анна прожила еще около года. Историки считают, что она, по-видимому, обратилась за помощью к отцу-адвокату, и тот добился затягивания казни. Может быть, со временем Анну удалось бы спасти, но она заболела желтой лихорадкой и скончалась в тюремной камере…

Мадам Вонг

В 1963 году этой женщине было сорок три, следовательно, она родилась в двадцатом. Но нам ничего не известно о ее жизни, по крайней мере, до конца тридцатых, когда она была еще не замужем, носила имя Шан и подвизалась в роли танцовщицы в одном из третьеразрядных кабачков Гонконга (по другой версии, Шан танцевала в одном из ночных клубов Кантона. Этого мнения придерживался английский журналист Джон Лаффин, работавший в начале 60-х годов в Китае и потративший немало усилий на розыск сведений о мадам Вонг).

В ее крохотной уборной висело зеркало и стоял туалетный столик, заставленный баночками и пузырьками с притираниями, лаком для ногтей и прочей косметикой, которой пользуются все люди искусства, независимо от меры их таланта.

Посетители кабачка, как и все посетители зрелищ, требовали, чтобы Шан была всегда красивой, и она приходила в кабачок задолго до представления, чтобы без спешки привести себя в надлежащий вид — нарумянить щеки, подкрасить губы, подвести глаза. И лишь после этого выходила на сцену и в свете разноцветных фонарей и в клубах табачного дыма танцевала до утра. И так — каждый день.

И вдруг положение резко изменилось. Однажды за кулисы пришел шикарно одетый господин средних лет и заявил Шан, что она ему нравится и он хочет на ней жениться. Что зовут его Вонг Кунгкит и что он служит у самого генералиссимуса Чан Кайши.

Скромная танцовщица заштатного кабачка была так поражена манерами и костюмом господина Вонг Кунг-кита, что тут же согласилась на его предложение, даже не подозревая, с кем связывает свою дальнейшую жизнь.

А биография мужа Шан заслуживает того, чтобы поговорить о ней подробней.

Свою карьеру Вонг Кунгкит начал с деяний уголовных. Торговал детьми, женщинами, наркотиками. Имел тесную связь с так называемым «Братством нищих» — тайной гангстерской организацией, у которой повсюду были свои глаза и уши. «Братья» похищали детей богатых родителей и требовали за них выкуп, но это было не главное их зло. Гораздо страшнее выглядело другое занятие — когда «братья», по примеру средневековых компрачикосов, уродовали краденых детей, чтобы потом зарабатывать на них деньги.