Заскулил тявка. Вадим на секунду отвлекся от гранаты и мрачных мыслей. Зверек уже сидел на задних лапах, поджав переднюю, больную, и зачарованно смотрел куда-то вверх, на лестницу. Подожди, не до тебя сейчас — тут вон какая проблема, и, похоже, не в его силах ее разрешить, потому что, вот незадача, и сапер из него тоже никудышный.

Что ж, с гранатой ему не справиться, это ясно. Если б медсестру нашли свои алгойцы, то бы знали, что делать, а он обыкновенный пилот, землянин, и алгойские гранаты не в его компетенции. И вообще, знал бы заранее, что попадет в такой вот переплет, непременно бы проконсультировался с саперами, да и у врачей кое о чем заодно спросил. Потому что алгойка вдруг захрипела, что-то произнесла в беспамятстве (даже с закрытыми глазами Вадим определил бы, что такие интонации могут принадлежать только противоположному, женскому полу — высокие и в то же время грудные, глубокие), выгнулась дугой, дернулась. И снова этот мучительный стон, бередящий душу.

Растопыренные пальцы, зажимавшие ужасную рану на груди, шевелились, когти то прятались, то выпускались. Из-под влажной субстанции сочились розовые пузыри, а тело нет-нет да и сводила судорога, но рука с зажатой гранатой лежала мертво, неподвижно, и Вадим в очередной раз поразился ее силе воли и внутренней установке на то, чтобы подорвать непременно землян, а не, скажем, своих или саму себя. Даже в беспамятстве.

Опять стон, опять судорога. Смотреть на эти мучения было невыносимо, и Вадим медленно поднялся, испытывая два противоречивых желания: убраться отсюда или попробовать сделать для нее хоть что-нибудь еще. Пересилило второе, но опять же не с позиции здравого смысла, а со стороны эмоций. Им двигал все тот же порыв, он просто чувствовал элементарное сострадание к такому же живому разумному существу, как и он сам, а то, что перед ним враг — значения это теперь уже не имело.

Похоже, инъекция как-то подействовала, если только ее организм адекватно отреагировал на сильнейшее земное болеутоляющее и стимулирующее. Он сделал все возможное, с его дилетантской точки зрения, но решил отыскать в медсумке тюбик с биоклеем, чтобы наложить еще один слой живительного состава, хотя и понимал, что это как мертвому припарка, ибо сейчас нужна срочная операция, капельница, переливание крови (вон какая лужа под ней!), аппарат искусственного дыхания и что там еще в операционных делают? А для этого ее необходимо прежде всего отправить на корабль-матку, в надежные руки хирургов, анестезиологов и тех же медсестер, пусть шансы и ничтожны. Спецгруппа должна уже появиться, так пусть помогут им обоим. А что, интересно, будет, если она выживет? Кем он для нее станет? Спасителем, крестным? Осознает ли она, что он спас ее жизнь? И как к этому отнесется? Женщина-алгойка и он, обыкновенный пилот-землянин, по воле судьбы и тявки оказавшийся в нужный момент рядом — есть в этом что-то мелодраматическое и несуразное. Но потом, если она выживет, что ее ожидает? Плен? За это она должна его благодарить? Он бы на ее месте уж точно проклинал, а лучше бы помер тут, в этом подвале, лишь бы не в руки алгойцев! А с другой стороны, жизнь священна, и пусть на войне она не стоит ничего, но именно на войне, как нигде, должно проявляться и милосердие, и сострадание. А иначе зачем тогда вообще мы живем? Чтобы убивать и ненавидеть?

Ладно, это опять все лирика; первым делом надо отсюда выбраться, а уж потом будем разбираться, кто кому чего должен и какой во всем этом смысл.

Вадим хотел было выскочить наружу, чтоб проверить, как там дела, но, глянув на алгойку, тут же оцепенел, встретившись с ответным немигающим взглядом. Вертикальный темный зрачок в выпуклом янтарном глазе уставился прямо на него, и холодная дрожь пробрала Вадима. Ну вот и все, сейчас она разожмет кулак и их обоих сметет взрывом. И поздно что-либо объяснять, да и как? Зачем он только связался с этой алгойкой, поддавшись эмоциям! Правильно, жизнь священна, особенно собственная.

Вадим зажмурился и только отвернул голову, на остальное уже не было времени. Сейчас… Боже, сделай это по-быстрому!..

Но ничего не произошло. Все так же хрипло и учащенно дышала алгойка, все так же что-то шелестело где-то там, наверху, все так же поскуливал тявка, поджав лапу. Только Вадим стал мокрым с головы до пят, и горло сжал нервный спазм. Граната почему-то не взорвалась. И Вадим осторожно (не дай бог спугнуть!) повернул голову на враз одеревеневшей шее.

Немигающие змеиные зрачки в упор смотрели на человека, но… Как-то отрешенно, безучастно и сквозь него. Е-мое, да она же все еще в отключке! — поразился Вадим, и тут же напряжение схлынуло, как мертвая вода. Он нервно выдохнул застрявший в легких воздух и перевел дух. Какая странная реакция — находиться без сознания при открытых-то глазах. Ф-фу!..

Вадим повернулся на ватных ногах, чтоб подняться наконец наружу, и оцепенел во второй раз.

На верхней площадке стояли трое. В свете галогенного фонаря они отбрасывали уродливые тени и вообще выглядели пародией на человека. Вадим в первый момент и не понял, кто это. Алгойцы!.. Леденящая мысль повергла в ступор, а потом в отчаянье: вот теперь уж точно всё!

Глаза не отрывались от непрошеных гостей (где же наши?), а рука сама нащупала рифленую рукоять файдера. Вадим не заметил, как прикусил губу до крови, и, только вытащив оружие, наконец разобрал, кто перед ним.

На головах что-то вроде цветных банданок, одеты в неописуемые лохмотья, лица, чем-то разрисованные, скособоченные фигурки. Датайцы! — с некоторым облегчением узнал он местных аборигенов и сделал шаг вперед. Роковой шаг.

Если б он не вытащил оружие, возможно, все бы сложилось и по-другому. Датайцы, видимо, просто испугались, а возможно, не видели особой разницы между землянами и алгойцами, потому что, когда в твоем доме, пусть сейчас и покинутом, два гостя, ни в грош не ставя хозяев, начинают выяснять между собой отношения с помощью наступательного оружия и тактики мобильных подразделений и спецгрупп, тебе становится не до альтруистских воззрений, тебе просто надо спасать собственную шкуру, бросив родной очаг на произвол судьбы.

Вадим все же успел сделать и второй шаг и даже опустить файдер, когда разрывная пуля, выпущенная с трехчетырех метров из старинной винтовки, больше смахивающей на гранатомет, ударила его в грудь, пробила защитный спецкостюм и сшибла с ног. Он упал возле алгойки, в агонии выгнулся всем телом, и перед кромешной тьмой, что через секунду затопила мозг и сознание, последней затухающей искрой мелькнула и угасла мысль: «не успел…»

Тот из датайцев, что стрелял, был вождем. Он стал осторожно спускаться вниз, держа громострел перед собой. С ним они ходили охотиться на чулабу, Большого Зверя, что пасся в Зеленой долине, пока не пришли чужаки и чулаба не ушел дальше, за Отроги. Да и Город чужаки тоже не пощадили.

Стрелявший остановился на последней ступеньке, цокнул языком, подзывая лохматку, и оглядел подвал. Бледнокожий был мертв, а зеленолицая еще дышала, уставившись в пространство страшными немигающими глазами и царапая грудь. Он тогда тоже стрелял наверняка, правда, издалека. А все из-за лохматки, у Охотников их мало осталось, чужаки многих позабирали к себе, без всякого выкупа и даров. А как без них жить? Кто будет находить воду, сторожить по ночам, помогать Охотникам выслеживать добычу, выгуливать скот и играть с детьми, пока женщины заняты по хозяйству? Он и эту-то заметил случайно, она сопровождала высокую зеленолицую и почти не реагировала на зов. Вождь позвал еще раз: надо спешить, они и так долго выжидали, пока не стихнет. Однако лохматка почему-то не выходила, наоборот, сжалась в комок и, повизгивая, замерла у стены. Свет, бьющий прямо из плеча бледнокожего, рассеивался кверху и освещал тут все не хуже дневного. Вождь, теряя терпение, хотел прикрикнуть на упрямое животное, но замер, наткнувшись на осмысленный, полный холодной ненависти и презрения взгляд зелено-лицей. Черные вертикальные зрачки, смотрящие жестко, в упор, было последнее, что он видел в жизни.