Вадим медленно выпрямился, оглушенный и растерянный. Сунул файдер в захват, сразу даже и не попав в каретку-зажим. Ну, дела!..
Первый порыв, чисто рефлекторный, был подняться и уйти отсюда к чертовой бабушке, и гори оно все синим пламенем! Порыв вспыхнул, погорел несколько секунд и угас. Потом пришло другое чувство — минутное отчаянье, а его сменила злость: ну почему именно с ним вечно что-то происходит, почему он вечно во что-то вляпывается?
То не сработала приемная камера на корабле-матке и в самый последний момент пришлось тормозить ходовыми двигателями, чтоб не влететь в шлюз на полной скорости и не собрать там все и всех в кучу; то у патрульного истребителя-перехватчика вдруг полетел кодовый блок опознания «свой-чужой» и только чудом они тогда не переколбасили друг друга; то на той неделе с шальным метеоритом разминулся буквально в мегасантиметрах. А теперь это! Раненая алгойка, да к тому же медик. А перед врачами Вадим преклонялся, потому что те сутками не уходили из операционных, делая все возможное и невозможное, чтобы вдохнуть в своих пациентов жизнь. А тут медсестра, которая сама нуждается в срочной помощи, а кто, кроме Вадима, сейчас может хоть что-то для нее сделать? Желание помочь подтолкнуло к решению сделать это. Ибо, что за решения без желания их принимать?
Однако Вадим никак не мог сдвинуться с места, он как бы раздвоился — тело находилось здесь, деревянное, чужое, а часть сознания, отвечающая за адекватное восприятие окружающего, была где-то далеко-далеко, выталкивая оттуда одни лишь видения, образы и эмоции: ту же жалость, сочувствие, картины операционных, суетящихся врачей и медсестер, боль и переживания. А посмотрел на тявку, и тоскливый, полный невысказанной печали взгляд умного зверька вдруг задел в душе какую-то остро щемящую струну, что, как эхом, отозвалась состраданием, а по-старому, по-русски, просто милосердием. Слово это, милосердие, как нельзя точно определяло внутреннее состояние Вадима. Решение пришло само собой.
Он, не колеблясь более, шагнул к стене, где стояла медсумка, отыскал «липучку» и отодрал верх. М-да, врач из него, как и десантник, никакой. Он растерянно смотрел внутрь и совершенно не представлял себе, для чего нужны все эти предметы, совсем, по его мнению, не похожие на медицинские… Так, но вот это инъектор, это уж точно. А вот еще целая обойма на боковой стенке. Он вытащил один и с интересом осмотрел. Похож на наши. Вадим достал свой, заполненный пентморфином. Говорят, убойная штука, боль глушит только так. Правда, самому использовать не довелось, Бог миловал. Он сравнил инъекторы — различия несущественны, да и дозы примерно одинаковы. Вадим некоторое время колебался, каким же воспользоваться, покосился на тело.
О пентморфине-то наслышан, а вот что в чужом инъекторе — поди разберись: толи стимулятор, толи обезболивающее, то ли вообще какие-нибудь глазные капли. Так что уж лучше свой, проверенный. К тому же на «матке» наверняка уже приняли сигнал: пеленг, обработка сетки координат, подъем дежурной спецгруппы, выброс в заданный квадрат, поиск объекта, то есть его — на все про все минут двадцать — двадцать пять, бездна времени, помереть — раз плюнуть. Он понятия не имел, что здесь произошло и каким образом она сюда попала; подсознательно Вадимом двигало одно — по-быстрому помочь этой медсестре, хоть как-то облегчить ее страдания, и вон отсюда, схорониться где-нибудь в другом месте, черт с ним, с этим подвалом и с этой алгойкой, все равно спасибо она ему вряд ли скажет, потому что, во-первых, без сознания, а во-вторых, у него самого просто порыв, которого он и сам от себя не ожидал, но о котором, вообще-то, не жалел. С позиций того же негласного кодекса чести, когда слабых, лежачих и женщин не бьют.
Война иногда делает нас милосерднее, чем мы есть на самом деле, и пусть человек — это бездонная емкость противоречий, но он проявляет сострадание к другим и потому еще, что сам в нем остро нуждается.
Вадим бросил чужой инъектор обратно в сумку и повернулся к алгойке.
Тявка лизал ее щеку, но, увидев направившегося к ним человека, отполз и положил морду на передние лапы, тихонько поскуливая. Вадим лишь покачал головой, в очередной раз дивясь сообразительности зверька, усилил накал фонаря и забыл о нем: он оказался лицом к лицу с алгойкой и буквально впился взглядом в это лицо: любопытство и неподдельный интерес пересилили все остальное.
На корабле-матке пилоты практически не общались с десантурой, но и того малого было достаточно, чтобы сделать вывод: там, под землей, дрались настоящие солдаты, не уступающие землянам ни в воинской доблести, ни в самоотверженности. Алгойцы, со слов десантников, — это хитрые, жестокие бойцы, высокорослые, зеленокожие, с узкими рельефными лицами, на которых выделялись округлые глаза с вертикальным, как у змеи, зрачком, с мощным торсом и костистым гребнем вдоль позвоночника. Короче, те еще создания, и в плен они не сдавались, бились до последнего.
Но, с каким-то внутренним трепетом рассматривая сейчас алгойку, Вадим в полной мере испытал два чувства — недоумение и растерянность: ничего похожего на сложившийся ранее негативный стереотип он не увидел, а тем более ничего уж такого отталкивающего или уродливого — тоже: длинный прямой нос с точками ноздрей, выпирающие скулы, отчего подбородок казался маленьким, как у ребенка, полукружья бесцветных бровей, невысокий чистый лоб, на голове что-то вроде косичек-дредов, а в мочках крошечных ушей похожие на две капельки крови сережки. И ярко-красные губы на будто припорошенном пеплом зеленокожем лице. Приоткрытый рот являл полоску ровных зубов. И никаких клыков, что Вадим невольно ожидал увидеть. Она была по-своему, не по-земному, привлекательна и где-то даже красива, но только чужой, необъяснимой и притягательной красотой. И Вадим с изумлением понял, что разочарован. Он думал столкнуться с кровожадным, страшным и жестоким созданием, злобной бестией, которых надо давить и давить, а на самом-то деле… Ничего особенного — просто другая раса со своими представлениями о красоте, другая природа, оттолкнувшаяся от рептилий, иная эволюция, отличная от земной. Ну и что?!
Вот это «ну и что?» его и удивило. Никакой брезгливости, а тем более ненависти он не ощущал. Он не чувствовал, что перед ним враг. Это было что-то новое в его мировоззрении, и что сыграло здесь свою ключевую роль — осознание того, что перед ним, как ни крути, женщина; или то, что она к тому же медик; или поведение тявки — он не знал. Скорее всего, все три фактора вместе сплелись в один факт, убийственный своими составляющими, и заставили его действовать вопреки всякой логике и здравому смыслу.
Алгойка вдруг пошевелилась и издала долгий мучительный стон, ставший живым воплощением невыносимой, всепроникающей боли. Не раздумывая ни секунды, Вадим приложил инъектор к ее предплечью, чуть пониже эмблемы с алым крестом. Пс-с… И опорожненная капсула полетела в угол. Что ж, дело сделано, а панацея то будет или смертельный яд — гадать уже поздно.
Так, теперь рана на груди. Вадим глянул на нее и тут же отвел глаза. Ужас. Будто всадили что-то разрывное, причем в упор. Как у нее сил-то хватило обработать такое, да еще и сюда заползти, и гранату приготовить. Граната!.. Вот дьявол, про нее-то он и думать забыл, еще не хватало подорваться за всеми этими треволнениями.
Вадим переступил через тело и осторожно, не дыша, присел на корточки над откинутой рукой со сжатым намертво кулаком. Цилиндрик гранаты выглядывал из него примерно на треть, взведенная пружина так и магнитила взгляд: лишь стоит разжаться этим пальцам, и все, пружина щелкнет, ударит по взрывателю, и сотни маленьких смертоносных осколков и заостренных с двух сторон ядовитых иголок молниеносно изрешетят все вокруг, шансов уцелеть никаких. Вадим как-то отстраненно подумал, не спуская глаз с руки, до чего все-таки доводит война разумные существа — убивать, убивать и убивать! Даже на последнем издыхании эта алгойка о чем думала? О той же смерти! Ей бы своих алгойчиков рожать, а она тут, смертельно раненная, лишь об одном помышляет — как бы подороже продать свою жизнь. Противоестественно это для разума — смерть и небытие, не для того его природа пестовала и развивала, чтобы вот так, в один миг, он исчез, уничтоженный другим разумом. Разум — вот ведь что главное! А все остальное наносное — мусор, шлак. Особенно война, самое неразумное изобретение, вернее, приобретение, того же разума.
