Мифическое существо с головой и крыльями орла и с телом льва. В песни XXIX Дантова «Чистилища»^[42] (этого менее известного странствия по стране чудес, куда попадают также через отверстие в земле) грифон влечет колесницу, символизирующую христианскую церковь. В средние века грифон символизировал союз бога и человека во Христе. У Кэрролла Грифон и его приятель представляют собой шарж на сентиментальных выпускников Оксфорда, в которых там никогда не было недостатка.

c

Эта фраза нередко стояла на школьных счетах, присылаемых во времена Кэрролла родителям учеников. Она означала, конечно, что за уроки французского и музыки, равно как и за стирку белья в школе, взималась дополнительная плата.

d

Вряд ли следует отмечать, что названия всех предметов, о которых говорит Черепаха Квази, строятся на каламбурах (reading, writing, addition, subtraction, multiplication, division, history, geography, drawing, sketching, painting in oils, Latin, Greek). Эта и последующая главы буквально кишат каламбурами. Дети их любят, но большинство современных знатоков того, что следует любить детям, полагают, что каламбуры снижают литературные достоинства детских книг.

Глава X

a

Кадриль — один из самых сложных бальных танцев, обычно танцуется в пяти фигурах, был моден в то время, когда Кэрролл писал свою сказку. Дети ректора Лидделла обучались кадрили со специальным учителем.

В письме к одной девочке Кэрролл так описывал собственную манеру танцевать:

Что до танцев, моя дорогая, то я никогда не танцую, если мне не разрешают следовать своей особой манере. Пытаться описать ее бесполезно — это надо видеть собственными глазами. В последний раз я испробовал ее в одном доме — так там провалился пол. Конечно, он был жидковат: балки там были всего шесть дюймов толщиной, их и балками-то не назовешь! Тут нужны бы каменные арки: если уж танцевать, особенно моим специальным способом, меньшим не обойтись. Случалось тебе видеть в Зоологическом саду, как Гиппопотам с Носорогом пытаются танцевать менуэт? Это очень трогательное зрелище.

b

В этой песне Кэрролл пародирует первую строку стихотворения Мэри Хауитт^[43] «Паук и Муха», которая в свою очередь использовала старую песню. Вся песня написана размером Мэри Хауитт. Приведем первую строфу этой песни:

Говорила паучиха: «Заходи, дружок, ко мне!

Ты других таких покоев не увидишь и во сне!

Эта лесенка витая прямо в комнаты ведет.

Знаешь, сколько тут сюрпризов дорогого гостя ждет!»

«Ну уж нет, — сказала муха, — и напрасно ты зовешь:

Эта лесенка такая — если вверх по ней взойдешь,

                              вниз уже не попадешь».

В первоначальном варианте сказки Кэрролла Квази пел иную песню:

А ну, на дно со мной спеши —

Там так омары хороши,

И спляшут с нами от души,

  Треска, моя голубка!

Припев Треска, и прямо, и бочком,

Мигни глазком, махни хвостом!

Есть много рыб — но нет милей

  Трески, моей голубки!

Здесь Кэрролл пародирует негритянскую песню, припев к которой начинается так:

Эй, Сэлли, прямо и бочком,

Эй, Сэлли, топни каблучком!

В дневнике Кэрролла есть запись от 3 июля 1862 г. (канун знаменитой лодочной прогулки по Темзе), в которой говорится, что он слышал как-то в дождливый день, как сестры Лидделл «очень выразительно» пропели эту песню.

c

«Когда я это писал, — признался Кэрролл, — я думал, что это действительно так; однако позже мне сказали, что рыботорговцы пропускают хвост через глазное отверстие, а вовсе не засовывают его в рот» (см.: Stuart Collingwood. The Life and Letters of Lewis Carroll, p. 402).

d

Первая фраза в этом стихотворении вызывала в памяти викторианских читателей библейское выражение «голос горлицы» (Песнь Песней, II, 12: «Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей»). На деле, однако, «Голос Омара» пародирует унылое стихотворение Исаака Уоттса «Лентяй» (см. примеч. «c» к гл. II), которое, конечно, хорошо знали читатели Кэрролла.

Это голос лентяя. Вот он застонал:

«Ах, зачем меня будят! Я спал бы да спал».

Как скрипучие двери на петлях тугих,

Он, кряхтя, повернулся в перинах своих.

Ах, еще полежать да еще подремать! —

Так привык он и дни, и недели терять.

А как встанет — по дому шатается он,

И плюет в потолок, и считает ворон.

Шел я садом его и грустя наблюдал:

Лопухом и крапивою сад зарастал,

И одежда на нем превратилась в тряпье,

И до нитки он прожил наследство свое.

Я его навестил: я увидеть хотел,

Что он взялся за дело, что он поумнел.

Но рассказывал он, как поел, как поспал,

А молиться не думал и книг не читал.

И сказал я душе: о, печальный урок!

Ведь таким же, как этот, я сделаться мог.

Но друзья помогли мне беды избежать —

Приучили трудиться и книги читать.

Бурлеска Кэрролла на вирши Уоттса существовала в нескольких вариантах. До 1886 г. во все издания «Алисы» входила первая строфа из четырех строк и вторая строфа, прерываемая после второй строки. Кэрролл дописал вторую строфу дли опубликованной в 1870 г. книги Уильяма Бонда «Песни из „Алисы в Стране чудес“» (William Boyd. Songs from «Alice in Wonderland»). […]

B 1886 г. Кэрролл дописал последние четыре строки стихотворения, значительно изменив в то же время вторую строфу. В этом виде она и появляется во всех последующих изданиях «Алисы». Некий викарий из Эссекса, как ни трудно сейчас в это поверить, прислал письмо в «Сент-Джеймз газетт», в котором обвинял Кэрролла в богохульстве — из-за библейской аллюзии в первой строке стихотворения.

e

1 августа 1862 г. Кэрролл записал в своем дневнике, что сестры Лидделл пропели ему популярный романс «Звезда вечерняя». Слова и музыка были Джеймса М. Сейлза.

Звезда вечерняя в высоких небесах,