В этой комнате страха сразу обращали на себя внимание два самых обыкновенных на первый взгляд человека, невесть как затесавшихся в сборище страховидл. Крепкий старик с окладистой белой бородой, из которой торчал красный нос картошкой, и маленькая девочка. Старик был одет в лохматую шапку с матерчатым верхом и темносиний тулуп, подпоясанный богато изукрашенным красным поясом. Девочка — в нарядном белом полушубочке и отороченной мехом шапочке. Эту рассчитанную, без сомнения, на суровый зимний мороз экипировку дополняли расшитые бисером рукавицы, изящные сапожки на ногах девочки и добротные валенки у старика.

Несмотря на то что в комнате было скорее тепло, нежели прохладно, старик и девочка не снимали своих зимних нарядов, но при этом по их виду никак нельзя было сказать, что они испытывают от них хоть малейшее неудобство. Соседство с жуткими страшилами, казалось, тоже нисколько их не смущало. И старик и девочка смотрели на диковинных соседей не только без всякого страха, но даже и без особого интереса.

Снова прозвенел колокольчик, и давешний голос перечислил номера очередных счастливчиков. Крылатые гиганты сверились с зажатыми в огромных кулаках бирками и, согнувшись в три погибели, нырнули в отворившуюся дверь. Зеленые чертики попрыгали со стула и нестройной толпой поскакали следом.

Старик проворчал себе под нос что-то вроде «бюрократы» и, стащив шапку и рукавицы, сунул то и другое в стоявший у его ног объемистый мешок.

— Не жарко? — спросил он, повернувшись к девочке. Та молча покачала головой.

Снова наступило тягостное ожидание. Девочка поболтала ногами, потом потянулась к мешку и, достав из него пару мягких игрушек, пристроила их себе на колени. Дед покосился на нее и усмехнулся в бороду — ребенок, что с нее возьмешь. Их товарищи по ожиданию не обратили на действия девочки ровным счетом никакого внимания. Она сравнила игрушки и сунула одну обратно в мешок, оставив себе белого плюшевого зайчика.

Игрушка была на удивление искусно сделана. Вроде и не слишком похожая на настоящего зайца, она была ну точно как живая. Веселая мордочка, блестящие лукавые глазки, кокетливо согнутые ушки — все так и лучилось добрым озорством и кипучей шаловливой энергией. Казалось, вот-вот игрушка зашевелится и, спрыгнув с колен девочки, поскачет по полу. Девочка поднесла зайчика к лицу и, улыбнувшись, слегка щелкнула его пальцем по уху. Выражение заячьей мордочки неуловимо изменилось. Теперь со стороны казалось, что игрушка недовольно хмурится. Девочка тихонько засмеялась и погладила зайчика по пушистой голове…

Полчаса минуло в молчании, нарушаемом лишь скрежетом зубов нервных щетинистых субъектов. Потом — звон колокольчика и очередные номера. Нервные личности гурьбой рванулись к входу. Последний из них не утерпел и, опустившись перед порогом на четвереньки, прыгнул в дверной проем по-собачьи. Следом, вихляясь и стуча костями, в туман нырнули мертвецы. Последними комнату покидали бледные нелюбители света. Один из них оглянулся и, смерив старика и девочку недобрым взглядом, презрительно усмехнулся.

— Вали, вали, кровосос, — беззлобно буркнул старик. — Не оглядывайся.

«Кровосос» дернул плечом и растворился в тумане. Дверь закрылась. Старик и девочка остались вдвоем. Старик поднялся и, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда по комнате, выглянул в окно, потом вернулся на свой стул. Девочка тяжело, не по-детски вздохнула.

Коротко звякнул колокольчик, и знакомый голос произнес:

— На сегодня все. Идите домой.

— Безобразие! — пророкотал старик и в сердцах хватил себя кулаком по колену.

— Тише, дедушка! — девочка дернула его за рукав. — Что ж поделаешь, дядю Клауса тоже вон не пустили!

— Безобразие, — чуть тише повторил старик. — Да что они тут о себе возомнили? Бюрократы! Эй, кто там?! — гаркнул он, обращаясь к потолку. — А ну выдь к народу, поговорить надо!

Через минуту в дальнем углу комнаты открылась крошечная незаметная дверка и оттуда вышел бородатый гномик. Внешне он был очень похож на гневливого деда, только одет полегче — в красные порты, белую рубаху, подпоясанную шнурком, да аккуратные лапоточки, — и ростом был первому едва до колена. Не спеша прошествовав через комнату, гномик остановился перед дедом и, по-хозяйски сложив ручки на груди, осведомился:

— Ну, чего шумим? — Голос был тот самый, что объявлял номера, разрешенные на выход.

— А того и шумим! — грозно нахмурился дед. — Почему меня не пускают? Развели тут бюрократию! Бирок этих напридумывали, точно мы вещи в гардеробе! — Он со злостью швырнул на пол берестяной кружочек с номером.

Гномик укоризненно покачал головой, подобрал бирку и сунул ее за пазуху.

— Каждый год одно и то же, — вздохнул он. — Ну когда ж ты угомонишься? Бирки — это для порядку, потому как имена ваши выговаривать — язык сломаешь. И, к слову, вещам в гардеробе бирок не выдают.

— А почему меня не пускают? — гнул свое старик.

Гномик ловко запрыгнул на соседний со стариком стул, сел, свесил ножки.

— Потому что тебя там не ждут.

— Да как не ждут! — возмутился дед. — Упырей, вурдалаков, нежить злобную — их, значит, ждут, а меня нет!

— А тебя нет, — печально подтвердил гномик.

— Так ведь праздник же! Не может же быть, чтобы все обо мне забыли!

— Забыть не забыли, а ждать не ждут, — отрезал невозмутимый гномик.

— Ясное дело! — Старик снова возвысил голос: — Как же им ждать-то, если я за последние двести лет и десяти раз в Большом Мире не был!

Девочка осторожно подергала его за рукав.

— Ты кислое-то с пресным не мешай, — посоветовал гномик. — Причину со следствием не путай. Кричишь вот, а зря. Мы ж тебя потому не пускаем, что о тебе же и заботимся! При том уровне ожидания, который для тебя зафиксирован, у тебя нет никаких шансов материализоваться в Большом Мире. — Произнося заумные слова, гномик слегка раздулся от гордости. — Выпусти мы тебя, и останетесь вы с внучкой на веки вечные духами бесплотными, сиречь привидениями. И вернуться даже не сможете. Тебе оно надо?

— «Матерно лизаться», — передразнил дед. — Тьфу! Нахватались ученых словечек…

— Мало нахватались, — вздохнул ничуть не обидевшийся гномик. — Думали, вовек житье наше не изменится, а жизнь-то вона как вперед ушла! Уж, пожалуй, и не догнать теперь…

— А я все равно не верю, — упрямо тряхнул головой дед. — Не верю, чтобы под Новый Год да меня в Большом Мире не ждали!

— Зря не веришь, — помолчав, тихо произнес гномик. — Одно и то же каждый год тебе твержу, а ты сам как дите неразумное — все чуда ждешь. А чуда-то не будет. Другими люди стали, с прежними не сравнять. Не верят они в то, во что раньше верили. Их теперь чудеса не радуют, пугают только. Раньше-то как было? Человек в мире, который вокруг него, загадку видел. Тайну, которую вовек умом не постичь, сколько ни старайся. Раньше Мир для людей живым был. Со своей душой, со своими прихотями, причудами, желаниями, людям не понятными. Оттого и было в нем много такого, чего нынче и в сказках не сыщешь. А человек-то у Мира в гостях был и о том, чтоб супротив его воли пойти да указывать ему начать, даже и помыслить не мог. А теперь что? Люди себя хозяевами возомнили! Сами законы пишут, по которым Природе существовать должно. Мир окружающий для них теперь механизма бездушная и ничего более, живым они его более не считают. Так он для них больше и не живой. Мир-то, он ведь к каждому той стороной поворачивается, которую от него ждут. Чего увидеть захочешь, то и увидишь. — Гномик посмотрел на деда. Тот сидел, свесив голову на грудь, и поверх бороды угрюмо смотрел в пол. — А мы-то с тобой от того, от старого, Живого Мира остались. Вот так-то…

— Так ведь и упыри с вурдалаками из того же мира, — заметил старик. — Почему ж их-то не держите? По мне, так лучше никого, чем такую нежить к людям пускать. А вы тут для них целый вокзал устроили!

— Ну чего зря языком молоть? — поморщился гномик. — Не хуже меня ведь знаешь, что Ближний Круг только до тех пор и существует, пока хоть кто-то отсюда в Большой Мир выходит да обратно возвращается! А иначе зачем мы нужны? А «вокзал» мы им устроили, потому как по одиночке никто из нас в Большой Мир проникнуть уже не в состоянии. Сила у нас уж не та. Сам про то ведаешь, а иначе сидел бы ты тут! Только сообча еще и могут нашенские обитатели Грань переступить…